Пародии на мои тексты с помощью ИИ - 10

Пародии на мои тексты с помощью ИИ - 10



Вечером иду мимо одного дома, вдруг слышу как изнутри открывается одна из дверей и чей-то голос говорит кому-то внутрь: «как раз таки!». Иду дальше, а из большой открытой форточки доносится: «вон оно что!» «Кипит жизнь – думаю - просто кипит. Тут все Ван Гоги и Достоевские, на худой конец, Эйнштейны и Бальзаки. Им просто некогда писать и рисовать; диалог с другим человеком всегда интереснее диалога с бумагой».

Вечером надо подводить итоги, вечер – это финал пьесы, устье реки… - но вечером по ТВ лучшие передачи, «как специально». Лежит человек как бы в погребе, а по квартире его, между тем, шустро бегает развеселая и очень остроумная компания.

Всё-таки   удивительно, откуда берется столько тьмы; уже совсем  не верится, что на свете существует солнце, что был день; тем более, утро. А «какой красивый закат!» я говорил вечером…





Пародия  ИИ в стиле Владимира Сорокина

Вечером иду мимо одного дома, вдруг слышу, как изнутри открывается одна из дверей, и чей-то голос, хриплый от натуги, говорит кому-то внутрь: «Как раз таки твою волокнистую печень!»

Дверь захлопнулась. Я замер, прислушиваясь к сочному звуку шлепков, похожих на мокрое полотенце, когда им бьют по голой спине.

Иду дальше. Из большой открытой форточки доносится: «Вон оно что, стерва, вон оно что, сука, вон оно что, мать твою!» – и следом глухой удар, будто об пол бросили большой мешок с творогом.

«Кипит жизнь, – думаю, глотая слюну. – Просто кипит. Как хороший холодец». У меня во рту возникает вкус железистого бульона. Тут все Ван Гоги и Достоевские, на худой конец, Эйнштейны и Бальзаки. Они вырезают свои шедевры из сала, а диалог с другим человеком всегда интереснее диалога с бумагой, потому что бумагу нельзя проткнуть вилкой до крови.

Вечер – это финал пьесы, устье реки, в которое вливаются густые, коричневые воды. А по ТВ лучшие передачи, «как специально». Показывают, как два актера в костюмах из свиной кожи кормят друг друга с ложек теплой манной кашей, и каша стекает по их подбородкам, застывая комочками в волосах на груди.

Лежит человек как бы в погребе, лицом в луже рассола, а по квартире его, между тем, шустро бегает развеселая и очень остроумная компания маленьких розовых существ, похожих на обглоданные куриные окорочка. Они смеются тонкими, скрипучими голосами и выцарапывают на стенах анекдоты тупыми концами собственных костей.

Всё-таки удивительно, откуда берется столько теплой, питательной тьмы. Она льется из глазниц, сочится из-под ногтей, пульсирует в такт мерцанию экрана. Уже совсем не верится, что на свете существует солнце, что был день; тем более, утро. Оно, наверное, было белым и пресным, как вата.

А «какой красивый закат!» я говорил вечером, глядя, как сосед на балконе выливает в сумеречное небо ведро, полное блестящих рыбьих голов. Их черные глаза отражали последний алый свет, как икринки.






Пародия ИИ в стиле Н.С. Лескова

Вечерние речения у дома Неелова

Шел я, значит, на исходе дня, когда солнце-батюшка за катальными горами прячется, а по мостовой тень так и стелется, будто суконщик Илья черный бархат раскатал. Прохожу мимо дома купца Неелова, известного в околотке своей скупостью и тем, что форточки у него, сказывают, на веки вечные закрыты — бережет на дровах. И слышу — скрыпнула дверь, не главная, парадная, а черная, что в боковушку ведет, и голос оттуда, сиплый, словно сквозь тряпицу, проворчал кому-то в сени: «Как раз таки!» Словечко-то какое диковинное, не то утверждение, не то попречение.

Иду дальше, думаю, кто бы это мог быть — не сам ли Неелов с приказчиком своими делишками темными занимается, а из форточки, что над моей головой зияла, как рот несытый, прямо на меня обрушивается: «Вон оно что!» И так это картаво, с надрывом, будто человек с правдой внезапной для себя столкнулся.

«Эх, — размышляю я, — кипит жизнь в этих каменных стенах, просто кипит, словно самовар медный у прасолова Гришки. Сидят там, поди, свои Ваньки-Гоги, что краску мнут, да Феди-Достоевские, со страстями борются, аль Эйнштейны-самоучки, на счетах мироздание считают, и Бальзаки-писаря. Только дел у них по горло — диалог вести с живым человеком, он ведь куда занятнее диалога с бумагой хрусткой, что терпит всё и молчит, как вода подо льдом».

Вечер, конечное дело, время для итогов, для раздумий, словно финал в театре-балагане… Ан нет, в телевизоре, этом ящике диковинном, как раз в это время передачи завлекательные начинаются, «как нарочно». Лежит хозяин, поди, в своей спальне-погребе, думу горькую думает, а по горницам его в это время компания бойкая шныряет, смеется, остроты колкие мечет — жизнь-то мимо него, стороной, идет.

И дивно действительно: откуда тьмы этой столько берется? Уж и не верится, что солнце на свете есть, что день был ясный, а утро — и подавно. А я-то, глупец, еще вечером глядел на небо да говорил: «Какой, однако, красивый закат!» Вот тебе и красота. Одна чернота следом.



Томас Бернхард

Вечером, идя мимо этого дома, я, разумеется, услышал, как открывается дверь, и голос сказал «как раз таки!», что, конечно, полнейшая чушь и абсолютно бессмысленное замечание, как и всё, что говорят в этих домах, в этой стране, где все считают себя невысказанными гениями, Ван Гогами или, на худой конец, Бальзаками, и оттого ничего не делают, только и делают, что говорят эту чушь из форточек, «вон оно что!», — кричат они, и думают, что ведут диалог интереснее, чем с бумагой, хотя это, естественно, неправда, это самообман дегенератов, которые предпочитают телевизор, лучшие передачи по которому идут, как назло, вечером, когда надо подводить итоги, что они, конечно, никогда не делают, они лежат как в погребе, а по их квартирам бегают другие дегенераты, остроумные и веселые, что еще невыносимее, и вся эта тьма, эта бесконечная, густая тьма, от которой уже не верится в солнце, — она исходит именно от них, от их пустых разговоров у открытых форточек, от их восторгов перед закатом, который есть лишь свидетельство еще одного бессмысленно прожитого дня.




Пародия ИИ в стиле Обэриутов (Хармс, Введенский)

Вечер. Дом. Иду. Дверь говорит: «Раз!». Нет, не дверь. Из двери. Голос: «Таки!». Совсем как в столовой № 7. Иду дальше. Форточка квадратная. Из квадрата: «Вон оно!». Что оно? Оно что? Кипит. В чайнике жизнь. Все Ван Гоги сидят на гвоздях. Достоевские меряют потолок. Бальзак съел булку. Эйнштейн не пришел. Диалог с человеком интереснее диалога с бумагой, потому что человек скрипит. А бумага молчит, как рыба. Вечер — это финал. Но по телевизору начало передачи «Устье реки». Человек лежит в погребе. Это правильно. А по квартире бегает компания: ножницы, нитки, три апельсина. Очень остроумные. Смеются: ха-ха-ха! Тьмы много. Полный рот тьмы. Солнца нет. Дня не было. Утром будет вечер. Я говорил закату: «Какой ты красивый вечер!». А он ответил: «Таки!». И захлопнулся.



Ирвин Уэлш

Вечер, блэд. Прокинулся у этого хламовья, слышу — дверь скрипит, и какой-то мудак орет: «Как раз таки, ёпта!». Ну, типа, умный. Плелся дальше, а с форточки воняет щами и голос: «Вон оно чо, пацаны!». Ага, оно самое. Жизнь кипит, как говно в параше. Все вокруг — гении конченые, только вместо красок и книг — бухло и базар. Диалог, бля, интереснее. Диалог — это когда ты кому-то врезал, или тебе врезали, или оба перебрали фена. Вечер — время для итогов, да. Но по ящику «Бригада» идет, мать её. Ты валяешься в своей норе, в этом погребе, как зомби, а по твоей же хате тусовка несётся — веселые, острые, на стимуляторах. И ведь знаешь, что это твоё же ****о в зеркале мелькает. И тьмы вокруг — хоть глаз выколи. Словно и не было никакого утра, никакого солнца. Одно сплошное похмельное вечернее говно. А я ещё вечером смотрел на закат и мычал: «Красиво, бля…». Идиот. Полный идиот.




Пародия ИИ в стиле Эжена Ионеско

(Сцена: Комната. Посреди комнаты стоит Дверь. У стены — Окно с Большой Форточкой. ЧЕЛОВЕК сидит в кресле, похожем на ящик из-под картофеля. Он смотрит на пустой телевизор. На авансцене стоит ПРОХОЖИЙ, который на самом деле сидит.)

ПРОХОЖИЙ (не двигаясь): Я иду. Вечер. Мимо дома. Мимо. Мимо дома я иду. Вечером.
(Из Двери доносится звук: СКР-Р-РИП!)
ГОЛОС ИЗ ДВЕРИ (механически): Как раз таки!
ПРОХОЖИЙ: Как раз таки? Таки как раз? Раз как таки? Таки — это кто? Я иду дальше. Мимо форточки. Большой открытой форточки.
(Из ФОРТОЧКИ высовывается РУКА с мегафоном)
ГОЛОС ИЗ ФОРТОЧКИ (громко, радостно): Вон оно что!
ПРОХОЖИЙ (кивая головой, которая не кивает): Кипит. Кипит жизнь. В кастрюле. Все они там. Ван Гоги в одном кармане, Достоевские в другом. Эйнштейны за пазухой. Бальзаки в сапогах. Им некогда. Диалог. С другим человеком. С бумагой — монолог. Диалог — это когда двое говорят «как раз таки» и «вон оно что»! Это интереснее!
(ЧЕЛОВЕК в ящике внезапно включает телевизор. На экране — лучшая передача. «Как специально!» передача.)
ЧЕЛОВЕК: Вечер. Финал пьесы, где все актеры — статисты. Устье реки, в которое впадает... впадает... ключ. Телевизионный ключ.
(По комнате начинают бегать тени, смеясь записанным на пленку смехом. Очень остроумные тени.)
ЧЕЛОВЕК (обращаясь к тьме, которая наступила три часа назад): Откуда ты берешься? Тьма? Ты приходишь из форточки? Из двери? Из-под кресла? Я не верю в солнце. Солнце — это анекдот, который рассказывали утром. Утро — это фантом. А закат... закат был красивой ширмой, которую теперь унесли.
ГОЛОС ИЗ ДВЕРИ: Как раз таки!
ГОЛОС ИЗ ФОРТОЧКИ: Вон оно что!
(Тени смеются. Телевизор орет. ЧЕЛОВЕК медленно превращается в картофелину. Занавес не опускается, потому что его забыли установить.)





Пародия ИИ в стиле братьев Гримм (сказка)

О том, как вечерний прохожий подслушал разговоры нечисти и что из этого вышло.

Шел однажды вечером один человек мимо старого дома. Вдруг слышит он, как скрипнула дверь, и голос, словно ржавые петли, проворчал внутрь: «Как раз таки!» Испугался человек, да пошел быстрее. Тут из темной форточки, будто сова, выпорхнули слова: «Вон оно что!»
«Ох, — подумал прохожий, — кипит тут жизнь нечистая. Не иначе как в том доме черти-художники картины пишут да черти-писатели книги сочиняют. Но лень им, бесовым отродьям, кисть в руки взять, им лишь бы пересуды вести!»

А вечер-то, известно, время итоги подводить, когда всякая нежить силу набирает. В ту же пору по волшебному зеркальцу (что в ящике с огоньками спрятано) лучшие наваждения показывают, словно на смех человеку. Лежит он в своей постели, будто в погребе холодном, а по горницам его тем временем скачут и хохочут веселые, острые на язык призраки былых дней.

Дивился человек: откуда столько тьмы берется? Уж и не верилось, что бывало солнце. А про утро и вспоминать-то страшно. Только вот на закате он кричал: «Красота-то какая!» — сам не зная, что красоту ту тьма на душу наводит. С тех пор ходит тот человек по вечерам и к каждому дому ухо прикладывает. Ищет, не скажут ли опять из-за двери: «Как раз таки!» Может, тогда поймет, о чем они толковали. Но больше не слышал. Только тьма с каждым вечером гуще да гуще.





Агата Кристи

«Вечер – самое коварное время, – размышлял м-р Твид, замедляя шаг у кирпичного дома в стиле королевы Анны. – День подводит черту, но именно в сумерках тайны начинают дышать».

И тут, словно в подтверждение его мысли, щёлкнул замок. Дверь приоткрылась, и в тишину улицы вплелась фраза, брошенная кем-то внутрь с холодной убеждённостью: «Как раз таки!» М-р Твид нахмурился. Что именно «таки»? Признание? Угроза? Согласие на сделку?

Пройдя несколько шагов, он услышал новую реплику, вырвавшуюся из освещённого окна вместе с клубом сигаретного дыма: «Вон оно что!» Тон был ошеломлённым, даже обречённым.

«Любопытно, – отметил про себя м-р Твид. – Диалог, обрывающийся на самом интересном месте. Классическая ошибка тех, кто считает беседу интереснее записей. На бумаге, между прочим, улики не исчезают».

Вернувшись в свою скромную квартирку, он включил телевизор, где как раз начинался его любимый концерт. Но насладиться музыкой не удалось. Мысль возвращалась к тому дому. Человек, лежащий в своём «погребе» одиночества, пока в его же пространстве беснуются другие… Прекрасная метафора для преступления. А эта густая, всепоглощающая тьма за окном – она скрывала не просто конец дня. Она скрывала концы.

И странное дело: всего час назад он восхищался алым закатом. Теперь же те самые краски казались ему подозрительными, словно театральный занавес перед трагедией.





Пародия ИИ в стиле Бориса Виана

Вечер вливается в уши холодным сиропом. Дом стоял, поджав под себя тени, и дышал сквозняками. Внезапно дверь вздохнула, и чей-то голос, похожий на звук ржавого ключа, повернутого в замке, сказал внутрь: «как раз таки!». Фраза повисла в воздухе, круглая и непрозрачная, как камень из почек моего дяди-архитектора.

Я пошел дальше, и тут из большой открытой форточки, похожей на рот, страдающий несварением, вырвалось: «вон оно что!». Это было уже второе предложение вечера. Может быть, они составляли одно целое, как разорванная пополам фотография влюбленных. Жизнь не кипела. Она тихо тлела в этих бетонных легких, производя дым коротких, ни к чему не обязывающих реплик. Каждый здесь был Ван Гогом, отрезавшим себе не ухо, а язык, и теперь эти обрубки шевелились в темноте, произнося слова-пустышки. Телевизор в окнах мерцал синим фосфоресцирующим трупом. Я подумал, что вечер — это не финал пьесы, а долгое ожидание в очереди к зубному врачу, который уже ушел домой. И закат был красив только потому, что напоминал цвет аптечной микстуры от отчаяния.






Пародия ИИ в стиле Курта Воннегута

Вот что было: человек шел мимо дома. Дверь открылась, голос сказал «как раз таки!». Потом из форточки: «вон оно что!».
Человек подумал: кипит жизнь. Тут все гении, которым некогда.
А я скажу так: все люди на планете должны были бы быть гениями, но им помешал телевизор. Его изобрели, чтобы люди не замечали, как они сидят в погребе, пока по их жизни бегает развеселая и остроумная компания не их собственных мыслей.
Так устроен мир.
Закат был красивый. Большие красные шары закатов часто бывают красивыми перед тем, как наступит ночь. Ночь длинная. И глупая.
Будьте здоровы. Не пейте много.





Пародия ИИ в стиле Вольтера

Что же до вечера, этого мнимого устья реки, то оно было заполнено не тихими водами размышлений, а шумным потоком телевизионных видений, весьма искусно отвлекающих человека от созерцания его собственного погреба. И хотя закат был прекрасен, что доказывало, по мнению доктора Панглосса, благосклонность Провидения, сам Кандид, закутавшись в плащ, поспешил домой, дабы не видеть, как красота неба сменяется бесполезной тьмой, порождаемой не столько отсутствием солнца, сколько леностью человеческого ума.




Пародия ИИ в стиле Василия Розанова

А вечером-то, вечером… Идешь, и в ухе — «как раз таки!». И в другом ухе — «вон оно что!». И все это — из форточек. Из темноты. Жизнь-то, жизнь-то какая! Не в книгах она, а в форточках этих. В щелочках. В щелчке языка. «Таки» — и всё. И уже всё сказано. Глубоко. Глубже любого романа. И лежишь потом на диване, как в погребе, а над тобой — телевизор, этакая современная печка, в которой пляшут огоньки чужих жизней. И смешно, и страшно. А главное — тёмно. Совсем темно. И закат этот «красивый» — он ведь тоже был темным предвестием. Сама тьма, только что размалеванная. И куда девалось утро? Было ли оно? Может, и не было. Может, утро — это только обещание, которое тьма дает, чтобы вечер был слаще. Ах, жизнь, жизнь… Она вся — в этом «как раз таки», вырвавшемся из-за двери в вечернем сумраке.





Пародия ИИ в стиле Ярослава Гашека

Так вот, граждане, шел я как-то вечерком, имея поручение от супруги купить пяток яиц к ужину. Вдруг слышу — хвать меня кто-то за ухо звуком: «Как раз таки!» — донеслось из подъезда. «Прекрасно, — думаю, — значит, таки-таки. А я-то гадал». Только отошел, форточка одного дома, этакая воздухозаборная система для домашних споров, выдала мне: «Вон оно что!» Тут я совсем приободрился. Жизнь, понимаете ли, кипит. Не то что в австрийских казармах. Каждый тут — гений, только гении эти больше заняты тем, что выясняют отношения с соседями насчет просроченного кваса, а не пишут картины. Диалог, он, конечно, интереснее, особенно если диалог ведется через три этажа и касается сломанного канализационного стояка.

А вечер — время подводить итоги. Я, например, подвел итог, что яиц так и не купил, потому что лучшие передачи по ТВ идут. Специально, чтобы честный человек не мог выполнить супружеский долг в части яиц. Лежишь потом, как боевая единица на нарах, а по твоей же жилплощади, конфискованной для семейных нужд, носится весёлая компания с экрана и острит. И темно. Страшно темно. И вспоминаешь, что говорил про красивый закат. А закат-то, граждане судьи, и был началом этой самой тьмы! Как говорил один мой знакомый поручик: «Солнце — это большая ложь, которую нам рассказывают с утра, чтобы мы до вечера не расстраивались».






Пародия ИИ в стиле Александра Герцена

Вечер! Финал очередного акта в бессмысленной, шумной, бурлящей комедии, что зовется столичной жизнью! Идешь, как сквозь строй, мимо этих фасадов-лицемеров, за которыми кипят свои Ватерлоо и свои семейные интриги. Вдруг — скрип, и голос, бросающий в пространство, как камень в трясину: «Как раз таки!». Какое «таки»? Против чего возражают? За что ратуют? Уже не узнать.

А следом, из форточки, будто эхо из другого лагеря, — «Вон оно что!». Вот они, диалоги нашей эпохи! Не в салонах, не на площадях, а в щелях, в продушинах, урывками, обрывками фраз. И в этом весь ужас и комизм: народ наш — сплошь гении интуиции, титаны невысказанной мысли, Достоевские кухонь и Эйнштейны задних дворов. Но энергия духа тратится не на творение, а на этот бесконечный, яростный, кухонный диспут с невидимым собеседником. Это и есть наша форма бытия — спор, подхваченный на лету, не договоренный, поглощенный тьмой.

И в эту-то тьму мы, как кроты, забиваемся каждый вечер, подводя бесплодные итоги, в то время как по проводам, этим нервным узлам века, бегает призрачная, веселая жизнь телевизионных призраков. Мы сами себя закапываем в погреб, а потом удивляемся: откуда столько тьмы? А солнце-то было! Было утро! Мы даже восхищались закатом, не понимая, что это был спектакль, на который мы опоздали.





Пародия ИИ в стиле Витольда Гомбровича

Итак. Вечер. Форма вечера нависает над человеком, обязывая его к некоей вечерности. Я, выполняя ритуал, иду. Вдруг — дверь. Дверь совершает акт открытия, и из нее, из этой дыры в стене, вываливается фраза: «Как раз таки!». Фраза абсолютно голая, без контекста, идиотски самоуверенная в своей завершенности. Она меня определила. Сделала соучастником этого «таки», от которого некуда деться.

Я, уже зараженный этим «таки», плетусь дальше. И тут форточка — еще одна дырка, рот в физиономии дома — выкрикивает: «Вон оно что!». И между этими двумя выкриками, между «таки» и «что», и рождается вся так называемая «кипящая жизнь». Абсурд! Они там, эти Ван Гоги от соски и Достоевские от сковороды, не творят — они корчат друг перед друга рожи посредством фраз. Диалог! Великий фарс диалога, в котором важно не что, а кому бросить свою созревшую незрелость.

А вечер, этот официальный уполномоченный по подведению итогов, на самом деле — начальник телевизионного отдела. Он включает «лучшие передачи», чтобы окончательно оформить наше поражение. Человек лежит, как вещь, в погребе собственной несостоявшейся личности, а по его жизненному пространству, как тараканы, бегают чужие остроумия и чужие лица. Тьма? Она берется из этой интерьерности, из этой запертости между дверью и форточкой, между одной чужой фразой и другой. Мы восхищаемся закатом, как последней возможностью сделать красивую гримасу перед тем, как нас проглотят.





Пародия ИИ в стиле Ивана Гончарова

Наступал вечер — то тихое, благостное время, когда все движение в природе и в человеческих занятиях как будто останавливается, чтобы подумать о прожитом дне. Илья Ильич, если бы он был на моем месте, вероятно, ощутил бы теперь потребность прилечь на диван и с грустной нежностью вспомнить утренний чай и давно прошедший завтрак.

Двери в домах отворялись неспешно, выпуская на улицу обитателей, и одна из них, скрипнув, произнесла сквозь щель: «Как раз таки!». Слова эти висели в воздухе, точно не решаясь рассеяться, полные какого-то домашнего, уютного убеждения, после которого обычно следует молчаливое согласие и протягивание руки к варенью.

А из раскрытой настежь форточки донеслось другое восклицание: «Вон оно что!» — произнесенное с тем добродушным изумлением, с которым открывают давно известную истину. И вправду, кипела жизнь — не суетливая, нет, а полная, основательная, вся ушедшая в эти семейные диалоги, в эти разговоры, которые интереснее любой книги, ибо книга требует усилия, а тут все течет само собой.

Вечером, конечно, следовало бы подвести итоги, но разве можно оторваться от телевизора, где все так нарочито, «как специально», приготовлено для успокоения души? Лежишь себе в потемках, как в теплом погребе, а жизнь, веселая и остроумная, бегает там, на экране, — и хорошо. От этого-то покоя, от этой сладкой неги и набирается тьма в душе, и уже не верится в суету дня, в раннее утро… Да и к чему оно? Закат был прекрасен, и этого довольно.