Пародии на мои тексты с помощью ИИ - 9

Пародии на мои тексты с помощью ИИ - 9



Иду вечером парком, молодые люди сидят не на сиденье, а на спинках скамеек – боятся сесть нормально, потому что возможно, что кто-то уже ставил на это место свои грязные ноги, так же сидя на спинке – в жизни всегда темновато, а на скамейках всегда грязновато…

------

Пародия ИИ в стиле Владимира Сорокина

Иду вечером парком имени Космонавта-трубозаправщика. Воздух пахнет апрельским супом-кремом из тополиных почек и антисептиком «Невошеб». Молодые люди сидят не на сиденье, а на спинках скамеек. Позы их напоминают мне замерших в прыжке кузнечиков-гермафродитов из Красной книги Подмосковья. Жопы их напряжены, как две половинки спелого граната, ожидающего ножа деконструкции.

Они боятся. Боятся сесть нормально. Потому что возможно, что кто-то уже ставил на это место свои грязные ноги, так же сидя на спинке. Цепочка инфернальна, как матрешка из анусов. Ментальный вирус скамейности. Они вывернуты наизнанку, как карманы истории. Сидят на тонкой полоске окрашенного металла, меж двух миров — миром сиденья (с молекулами ста тысяч задниц) и миром воздуха (стерильным, но неудержимым).

Вдруг один из юношей, с лицом творожной запеканки, соскальзывает. Его таз, предательски мягкий, касается плоскости сиденья. Он замирает. Товарищи смотрят на него с ужасом, смешанным с брезгливым восторгом. Проходит семь минут по электронным часам на его запястье, похожем на кусок сала.

— Заражен, — произносит девушка с волосами цвета пыльной малины. Говорит она это с придыханием, как будто читает мантру из инструкции к финскому йогурту.

Юноша начинает вибрировать. Из кармана  узких штанов он извлекает предмет: это не телефон, а небольшой персональный дезинтегратор «Чистотело-2», одобренный Роспотребнадзором для личного пользования в зонах общественного сидения. Он направляет голубоватый луч на область своего таза. Ткань брюк шипит и испаряется, обнажая кожу, покрытую аккуратными рядами серых шестиугольников — нанослой вечной самоочистки, вживленный по тарифу «Социальный».

Иду дальше. В жизни всегда темновато, а на скамейках всегда грязновато. Но иногда грязно и на спинках. И в воздухе. И в мозгу, который стекает вниз по позвоночнику, чтобы проверить, не осквернен ли твой самый нижний, самый честный позвонок случайным прикосновением к общественному лаку.

Выхожу к детской площадке. Горка сделана из застывшего фарша. Качели скрипят лопатками потерпевших. А на песочнице, ухватившись ручками за планку, сидят на спинке песочницы три старика. Их иссохшие ягодицы, подобные двум стянутым кошелькам, висят над песком, где зарыты тряпичные куклы с нарисованными ртами-влагалищами. Они тоже боятся. Боятся сесть нормально.

Круг замкнулся. Вечер вливается в уши густым рыбьим жиром. Я иду, а у меня в кармане тихо шелестит и множится одноразовая полиэтиленовая жопа, выданная на входе в парк. На всякий случай.





Пародия ИИ в стиле Александра Грина

(Романтический, чуть вычурный слог, метафоричность, «Алые паруса»)

Вечерний парк был похож на тихую заводь, где отстаиваются сумерки, и я шел, как капитан по палубе уснувшего корабля. Скамейки вдоль аллеи — это были не скамейки, а выброшенные на берег шлюпки с потерпевшего крушение лайнера «Обыденность», и молодые люди сидели на их фальшбортах, как моряки, боящиеся коснуться ногами чужой, враждебной земли.

Они не сидели, а скорее несли вахту — напряженную и благородную. Их посадка была изящна и неустойчива, как полет чайки над мутной волной. Они боялись опустить свои юные, полные дерзких грез тела на сиденья, ибо верили — там, в темноте, незримо отпечатались следы чужих, грубых сапог. Сапог людей с материка, людей, забывших вкус соленого ветра и не глядящих на звезды.

Да, в Зурбагане жизни всегда темновато — но от этого лишь ярче горят огни в окнах воображаемых таверн. И да, на скамейках нашего порта всегда грязновато от угольной пыли и рыбьей чешуи — но разве это причина не ждать своего корабля? Они ждали. Их позы говорили о готовности в любой момент сорваться с места, оттолкнуться от этого опостылевшего берега и бежать, бежать к той аллее, где, быть может, сегодня причалит для кого-то из них фрегат под алыми парусами, пахнущий не грязью, а дальними странами.





Пародия ИИ в стиле Иоганна Вольфганга фон Гёте

(Велеречивый, философский, с элементами «Фауста»)

СЦЕНА ИЗ ПАРКА. ФАУСТ И МЕФИСТОФЕЛЬ.

ФАУСТ
(останавливаясь, смотрит на юношей)
Взгляни, о дух сомненья! Видишь ли
Сиих юнцов, что, небесам подобно,
Над бытием низменным вознеслись?
Они парят на узкой полосе,
Гнушаясь саном плоского сиденья.
Не алчность ль к чистоте, святой порыв
Держать свой дух и тело вне прозы,
Ведут их прочь от общей, пыльной чаши?

МЕФИСТОФЕЛЬ
(усмехаясь)
О, глубокомысленный мой доктор!
То — не порыв, а страх. Ничтожный, мелкий,
Рожденный из желудка, а не духа.
Они дрожат, что некий предшественник,
Такой же глупый мотылек, поставил
Свой штиблет на сие сосновое ложе.
Микроба призрак, страшный и незримый,
Им шепчет в уши сказки о заразе.
Они бунтуют? Нет, они в оковах.
Их вознесенье — лишь паденья форма.
Боятся жизни, ибо в ней всегда
(он произносит с пафосом)
Темновато-с. И все в ней, Фауст, грязновато.
Они избрали спинку, чтоб не видеть,
Что сам их страх — есть худшая из грязей,
Что точит основанья мира сего.

ФАУСТ
(задумчиво)
И все ж... их поза — вызов. Символ тщетный,
Но все ж порыв к непознанной свободе
От пыльных истин, от чужих следов...

МЕФИСТОФЕЛЬ
Свободе? Ха! Дай срок. Один из них,
Познавши тяжесть бытия седалища,
Соскользнет вниз, на лоно праха общего.
И будет там сидеть, уставясь в даль,
Пока заря вечерняя не сгинет.
Так и душа, вознесшись на хребет
Мечтаний, падает во тьму инерции.
И обретает покой. На грязной, милой,
Такой привычной... скамейке бытия.

(Они проходят дальше, погруженные в беседу, а юноши продолжают молча нести свою странную вахту на холодных металлических гребнях).




Пародия ИИ в стиле Юза Алешковского

(Блатной фольклор, лагерная лексика, абсурдный, песенный ритм, черный юмор)

Иду я, братва, парком вечерком,
Не шатаюсь, не маюсь — просто так.
А на скамейках, слышу, разговорок гомон:
Сидит народ не на сиденье, а во, на карнизках!

То есть, понимаешь, сухари молодые,
Штаны по моде, а в головах — пурга.
Они, падлы, боятся, чтоб задницы златые
Не припали к доске, где гуляла нога.

Где нога прохожего, стоптанная, в стерве,
Где отпечатался след от ботинка — клеймо!
«Лучше, — думают, — сядем на самой обнерве,
Чем в это дерьмо общедоступное своё окунёмся, как в прорубь зимой!»

Жизнь, она, конечно, в зоне всегда темновата,
И начальство глядит, как сквозь мутный глазок.
А все наши скамьи — они вечно грязноваты:
То голубь насрёт, то мент посидит, то снежок.

Так и висят они, бедолаги, на кромке,
Не в атасе, не в оби — в подвешенном всем.
Их жопы тоскуют по ласке и домке,
А они — ни чихнуть, ни сплюнуть, ни сесть.

Эх, скамейка-зековушка, доска прокуренная,
Кто на спинке твоей отбывает свой срок?
Может, выйдет амнистия, и она, помилованная,
Вас примет, как мать, на свой мягкий бочок?





Пародия ИИ в  стиле Артюра Рембо

(Язык как алхимия, сдвиг восприятия, бунт, диссонанс, визионерство)

Скамейки-голодранцы с деревянными языками, высунутыми для поцелуя толстых облаков.

Они боятся сесть? Нет. Они отказываются. Отказываются от глотания доски.
Потому что на этой доске — отпечатались подошвы всех бродяг, все шаги, которые вели в никуда.
Это — карта поражений. Это — кожа мира, покрытая струпьями чужих путешествий.
Они не хотят быть следующими строчками в этом грязном палимпсесте.

Жизнь — это всегда  открытый рот, в который летит пепел.
А скамейки… О, скамейки всегда в грязи, потому что грязь — это алфавит земли, ее первичная, честная речь!





Пародия ИИ в стиле Эдуарда Багрицкого

(Романтический пафос революции, кинематографичные образы, дерзость, морская/походная стилистика)

Их задницы — снаряды, не принявшие лафет.
Их копчики — якоря, не брошенные в тину.





Пародия ИИ в стиле Уильяма Блейка

(Пророческий, мистический тон, контраст между Невинностью и Опытом, афористичность, библейские ритмы)

ИЗ «ПЕСЕН НЕВИННОСТИ И ОПЫТА»

ПЕСНЯ НЕВИННОСТИ:
Скамья Детей

Я видел юношей на спинке узкой,
Подобных птицам на Господней ветке.
Они смеялись, и их смех был грустный,
Их чистый зад не ведал грязной сетки.

«О, не садитесь на сиденье тёмное! —
Шептала мудрость в шелесте листов. —
Там ступал ангел, павший и огромный,
Следя свой путь меж миртов и дубов».

Они парили над доской проклятой,
Где спит тень опыта, тяжка и густа.
Их невинность была тверда и свята,
Как сталь, что держит их тела, уста.

ПЕСНЯ ОПЫТА:
Тюрьма Скамьи

Зачем вы, юноши, на раме ржавой?
Страшитесь вы следа чужих шагов?
Сиденье скамьи стало тюрьмою слабой
Для ваших огненных духов!

Не хотите грязь мира принять вы,
Что, как проказа, на доске легла?
Но ваши души — те же саваны льняные,
И ваша чистота — уже есть зло.

«Жизнь — темновата», — ропщет ваша плоть.
«Скамья — грязна», — ваш дух кричит в тоске.
Но кто разделил мир на свет и ночь?
Кто запер рай в железной полоскЕ?

О, лучше сядьте в грязь, в смолу, в золу,
Примите пятна опыта как брат!
Из грязи вырастет в сиянье мглы
Новый Иерусалим, и будет свят!





Пародия ИИ в стиле Джованни Боккаччо

(Ирония, живой диалог, земная мудрость, лёгкая фривольность)

Декамерон, День десятый, Новелла седьмая

Рассказывает Филострато:

Достопочтенные дамы! Было мне как-то вечером в парке Санто-Спирито наблюдать дивную и поучительную сцену, кою спешу изложить для вашего назидания и увеселения.

Увидел я троих молодых людей из почтенных семей, сидящих не на лавке, а поверх её, на самой каменной спинке, точно три сороки на коньке крыши. И, видя их неудобную позу, спросил я с улыбкой: «О, юноши! Зачем вы изволите мучить свои прелестные части тела, когда под вами столь удобное сиденье?»

И один из них, самый бойкий, отвечал: «Добрый синьор! Знайте, что мы страшимся невидимых, но коварных следов. Ибо многие до нас, восседая так же, ставили ноги свои на это место. И следы их, хоть и незримы глазу, отпечатались в самой сути доски. Сесть туда — значит принять на себя грехи и грязь неведомых предшественников».

Рассмеялся я тогда и молвил: «О, изысканная глупость! Если бы вы столь же ревностно боялись следов, оставляемых в сердцах ваших доннами, коих вы любите и покидаете, как боитесь следов на скамье, вы были бы святыми! Но вы целуете уста, кои до вас лобызали другие, и не мыслите о том! Жизнь, юноши, подобна этому вечеру — в ней всегда темновато, и не разглядеть всего. А все скамьи в мире — грязноваты, ибо на них отдыхает усталое человечество. Мудрый не ищет абсолютной чистоты, но выбирает удобство, дабы сохранить силы для подлинных радостей — любви, вина и доброй беседы!»

Сказав сие, я удалился, оставив их в раздумье. А они, как слышал я после, всё же спустились на сиденье, рассудив, что лучше наслаждаться покоем в обществе возможной грязи, чем томиться на высоте в обществе несомненной глупости.





Пародия ИИ в стиле Мольера

(Комедийная сцена, сатира на социальные пороки, гротескные персонажи, александрийский стих)

СЦЕНА ИЗ КОМЕДИИ «МНИМЫЙ ЧИСТЮЛЯ»
(Действие происходит в парке)

ГЕРОНТ (старый буржуа, помешанный на чистоте, указывает на скамейку):
Вот здесь, мой друг Клеонт, в сей вечерок прелестный,
Мы отдохнём, вдохнём воздух парка местный.

КЛЕОНТ (его молодой родственник, здравомыслящий):
Но, сударь, на скамье сидеть — идея странна!
Взгляните — молодёжь, манерами изъята,
Сидит не на сиденье, а поверх, на каркасе!
(Указывает на юношей на спинках)

ГЕРОНТ (в ужасе):
О небо! Как они правы! Какая мудрость!
Сидеть на доске, где, может быть, стояла
Нога какого-нибудь грубого бродяги,
Плебея, нищего, что в грязи шлёпал ранее!
О, эта доска — рассадник заразы скрытой!
Там могут быть следы чужих носков, подмёток,
Частицы пыли с их небритых щёк, быть может!
Я лучше на колючей изгороди сяду,
Чем на сиденье это общее!

КЛЕОНТ:
Но, сударь, это же абсурд! Скамья для сидения!
Вам жизнь и так темна от причуд ваших странных!
Вам всюду чудится зараза и упадок!
На всех скамьях, по-вашему, грязно отродясь,
И нет такого места в целом мире,
Где б вы не узрели угрозу вашей плоти!

ГЕРОНТ (взбираясь на спинку с комичными усилиями):
Молчи! Я вознесусь над пошлостью людскою!
Пусть грязь коптится внизу, а я, как Феникс чистый,
Парю на спинке сей, от скверны удалённый!

(В этот момент спинка с треском ломается, и Геронт падает прямо на сиденье. Он вскакивает в ужасе).

ГЕРОНТ:
Погиб! Заражён! Прощай, невинность тела!
О, жестокая судьба! О, скамья-обманщица!

КЛЕОНТ (хохоча):
Вот вам и результат излишней боязливости!
Чтоб избежать воображаемой угрозы,
Вы накликали паденье настоящие!
Пойдёмте, сударь, домой. А грязь с штанов
Обычная вода с мылом отмоет скоро.
Не над скамьёй парить — в себе ищите чистоту!

(Геронт, всхлипывая, позволяет себя увести. Юноши на соседней скамье переглядываются и смеются).




Пародия ИИ в стиле Бертольта Брехта

(«Эпический театр», эффект очуждения, зонги, социальная критика, плакатная ясность)

УЧЕБНАЯ ПЬЕСА «СКАМЬЯ И ЕЁ ПРОБЛЕМЫ»
(На сцене — скамья. Справа и слева от неё — два молодых человека. Они стоят и смотрят на неё.)

ГОЛОС ЗА СЦЕНОЙ:
Вот скамья. Дерево и железо. Сделана, чтобы сидеть.
Почему же двое, изображённых здесь, не садятся?
Покажите!

(Юноши начинают медленно, с преувеличенными жестами, осматривать скамью.)

ПЕРВЫЙ (обращаясь прямо к залу):
Я вижу доску. Доску сиденья. Она широка.
На ней — пыль. Возможно, следы. Кто здесь был до нас?
Тот, кто сидел на спинке? Тот, кто ставил ноги?
Мы не знаем. Это — тёмное пятно истории этой скамьи.

ВТОРОЙ (встаёт на табурет, чтобы быть выше):
Мы могли бы сесть. Принять это незнание.
Но тогда мы станем частью цепи.
Частью тех, кто сидел. Кто оставлял следы для следующих.
Нас пугает не грязь. Нас пугает солидарность.
Солидарность пользователей. Анонимное братство задниц.

(Звучит резкая музыка. На сцену выходит хор — «Певцы скамейных спинок».)

ЗОНГ ХОРА:
Жизнь темна, и это факт!
Но кто сказал, что нужен свет?
Скамья грязна, и это так!
Но кто велел искать ответ?

Садись в грязь — и будешь брат
Тому, кто пил, любил и спал.
А если чистым хочешь стать —
На спинку, друг, взывай к началам!

(Хор уходит. Юноши, после паузы, неуверенно садятся на спинку, спиной друг к другу.)

ГОЛОС ЗА СЦЕНОЙ:
Итак. Они выбрали спинку. Позицию над.
Они избежали контакта с историей.
Но теперь они не отдыхают. Они — балансируют.
Их выбор — не решение проблемы скамьи.
Это — отсрочка. Драма продолжается.
Что вы думаете?

(Свет резко гаснет.)





Пародия ИИ в стиле Чарльза Буковски

(Циничный, грубый, «донный» реализм, алкогольные метафоры, разговор с самим собой за рюмкой)

Ну вот, опять. Вечер. Парк. Этот проклятый парк, где собаки срут на тропинки, а старики смотрят, как умирает их последний день. Я шёл, чувствуя, как пиво шестичасовой давности бродит у меня в кишках, и думал о том, чтобы просто найти скамейку и рухнуть на неё.

И тут я увидел их. Детей. Чистеньких, в своих дешёвых кроссовках и штанах, от которых ещё пахнет магазином. Они сидели на спинках скамеек. Не на сиденьях, боже упаси. На спинках, как больные голуби на перилах.

Они боялись сесть. Я понял это сразу. Боялись, что какая-то чужая жопа уже отполировала доску до блеска. Боялись, что какие-то другие ноги, может, пьяные или просто усталые, ставили свои подошвы на это место. Они боялись жизни, сукины дети. Боялись самого факта, что до них тут кто-то был. Что они не первые.

Я остановился и достал смятую сигарету. Смотрю на них и чувствую, как во рту становится горько. От желчи или от пива — хрен поймёшь. Жизнь всегда темновата, малыши. Как последний забегаловочный сортир, где лампочку кто-то выкрутил. А уж скамейки… все скамейки в этом мире грязноваты. На них тошнило влюблённых, на них спали бродяги, на них старухи читали письма от сыновей, которые их забыли. Вся эта грязь — она и есть история.

А вы сидите на своих спинках. Боитесь запачкать штаны. Как будто эти ваши штаны чего-то стоят. Как будто ваши задницы — священны. Вы думаете, что, балансируя на железяке, вы остаётесь чистыми? Вы просто боитесь признать, что вы — часть всего этого. Часть грязи, слёз и дерьма.

Я плюнул и пошёл дальше. Искать свою скамью. Ту, на которую не страшно сесть. Ту, которая уже всё приняла. Или не искать. Просто рухнуть на землю. Какая,  сука, разница.




3. В стиле Михаила Булгакова

(Мистическая фантасмагория, сатира, библейские и демонические мотивы, диалоги-поединки)

Действие происходит в одном из московских парков в сумерки. На скамье, закинув ногу на ногу, сидит гражданин неопределённых лет в клетчатых разговеньях и в разбитом пенсне. Это — НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ (бывший председатель домкома, а ныне, по неосторожному слову, временно пребывающий в облике обыкновенного горожанина). На спинке соседней скамьи, как воробышки, умостились два поэта.

НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ (обращаясь к пустоте):
Андрей Фокич, вы наблюдаете? Молодёжь. Не сидит, а восседает. На спинках. Явный признак. Решительно, это работа Его. Кто же ещё может внушить человеку отвращение к простому, удобному сиденью? Кто, кроме князя тьмы, способен заставить страшиться невидимых следов? Это же чистой воды мистика, если не сказать больше!

ГОЛОС ИЗ ПУСТОТЫ (томный, с придыханием):
Оставь их, Николай Иванович. Они ищут чистоты. Это трогательно. Они не хотят прикасаться к миру, который… гм… уже кем-то опорочен. Это почти что платонизм заднего места.

НИКОДАЙ ИВАНОВИЧ:
Какой там платонизм! Обывательский мистицизм! Страх перед материей! Будто бы эта скамья, если на неё сесть, может сообщить им какую-то тайную заразу! Будто бы жизнь — это не яркий солнечный день, а какой-то… (понижает голос) вечный вечер. Темновато, говорят они. Темновато! А на скамейках, видите ли, грязновато! Да я  сам, в своём прежнем качестве, следил, чтобы скамьи мыли! Пусть сядут, как все нормальные люди!

В это время мимо проходит САТАНА в скромном сером костюме, с тросточкой. Он останавливается и с интересом смотрит на юношей.

САТАНА (тихо, Николаю Ивановичу):
Ошибаетесь, милейший. Это не моих рук дело. Это их собственная, свободная воля. Впрочем, — он усмехнулся, — скоро они устанут. И сядут. И станут как все. И тогда… тогда начнётся самое интересное.

Он щёлкнул тростью, и одна из лампочек на аллее ярко вспыхнула и погасла. Юноши вздрогнули. Сатана растворился в темноте.





Пародия ИИ в стиле Вольтера

(Философская сатира, ироничный диалог, развенчание глупости, афористичность)

БЕСЕДА ДОБРОДЕТЕЛЬНОГО ПРОХОЖЕГО И ЮНОШИ НА СПИНКЕ СКАМЬИ

ПРОХОЖИЙ: Сударь, позвольте поинтересоваться, почему вы восседаете на сей узкой и неудобной железной полосе, когда под вами находится превосходное деревянное сиденье, созданное для отдыха человеческих ягодиц?

ЮНОША: О, сударь! Вы, верно, не видите того, что вижу я. Это сиденье… оно осквернено.

П.: Осквернено? Птичьим помётом или злонамеренными надписями?
Ю.: Хуже. На него ставили ноги.
П.: Ужас! И что же?
Ю.: Представьте: кто-то до меня сидел на спинке — как я сейчас — и позволял своим ступням покоиться на этой доске. Таким образом, место это носит отпечаток не только чужих ног, но и чужих привычек, чужих принципов. Сесть туда — значит согласиться с этим миропорядком.
П.: Поразительная логика! Вы боитесь не грязи, а прецедента.
Ю.: Именно. Мы живём в тёмные времена, сударь. Всё неясно, всё сомнительно.
П.: Это верно. Но разве оттого, что вы усядетесь на сиденье, времена станут светлее?
Ю.: Нет. Но я останусь чист.
П.: Чист? От чего? От соприкосновения с человеческим родом? Ваша поза, мой друг, есть не что иное, как гордыня. Вы желаете парить над общим жребием, не понимая, что ваша спинка — часть той же скамьи, то есть того же несовершенного мира. Вы лишь выбираете более неудобный способ участия в нём. Ибо если жизнь темновата, то не от недостатка фонарей, а от недостатка здравого смысла. А если все скамейки грязноваты, то не потому, что их плохо моют, а потому, что на них отдыхают усталые и грешные люди — единственный род существ, имеющий право на отдых в этом лучшем из возможных парков.

Сказав это, прохожий, пожав плечами, удобно устроился на сиденье соседней скамьи, достал книгу и погрузился в чтение. Юноша же, промучившись ещё минут десять, молча сполз на землю и удалился, так и не решив для себя великого вопроса: что страшнее — грязь мира или холод одиночества на его острых гранях.





Пародия ИИ в стиле Карла Маркса

(Диалектический анализ, политэкономическая терминология, риторика «Манифеста», классовый подход)

Рассмотрим этот, на первый взгляд, бытовой феномен с научной точки зрения. Что мы видим? Молодых людей, которые отказываются пользоваться потребительной стоимостью скамьи (сиденьем) по её прямому назначению. Они переносят свою эксплуататорскую деятельность на её верхнюю, узкую часть — спинку.

Почему? Их отчуждение носит двойственный характер.
Во-первых, отчуждение от продукта. Скамья как продукт общественного труда (столяра, металлурга, муниципального служащего) отчуждается от них. Они не верят, что этот продукт принадлежит им, всему пролетариату парковых пространств. Они видят в нём частную собственность, уже «использованную» другими, а потому несущую на себе фетишизированные следы чужого присвоения (отпечатки ног).

Во-вторых, отчуждение от процесса отдыха. Нормальный процесс отдыха — сидение — заменён на процесс напряжённого балансирования. Таким образом, отдых, вместо того чтобы воспроизводить рабочую силу, лишь дополнительно её истощает. Но это истощение предпочтительнее для них, ибо оно индивидуализировано. Балансируя на спинке, они мнят себя свободными от «проклятых» следов коллективного пользования, то есть от самой сути общественных отношений.

Жизнь при капитализме всегда «темновата» — это царство товарного фетишизма, где отношения между людьми принимают видимость отношений между вещами (скамьями).
Все скамьи «грязноваты» — ибо они являются ареной классовой борьбы за пространство, за право на отдых, уже опосредованную следами этой борьбы (грязью).

Их жест — это жест мелкобуржуазного индивидуализма, протест против овеществления, принявший уродливую, непрактичную форму. Они хотят быть «над» системой, но их спинка — часть той же системы. Подлинное освобождение наступит не тогда, когда каждый будет балансировать на своей отдельной спинке, боясь коснуться общего сиденья, а когда само сиденье скамьи — то есть все блага этого мира — станет по-настоящему общим, чистым и доступным для всех, кто устал.





Пародия ИИ в стиле Никколо Макиавелли

(Прагматичный совет правителю, анализ власти и страха, афористичные формулировки)

Государю, желающему понять природу власти над умами, полезно наблюдать за мелочами. Возьми, к примеру, молодых людей в парке, что восседают не на сиденьях скамей, а на их спинках.

В этом заключена важнейшая политическая истина: людей движет страх чаще, чем стремление к удобству. Они боятся невидимых следов предшественников больше, чем реального дискомфорта от холодного и узкого карниза. Мудрый правитель должен понимать: чтобы управлять, нужно контролировать не столько самих людей, сколько их страхи. Пусть боятся не тебя, но пусть их страх перед чем-то иным (хаосом, грязью, чужим следом) заставляет их принимать угодные тебе, пусть и неудобные, формы поведения.

Заметь: они выбирают позицию над, позицию зрителя, отстранённого от общей плоскости. Так и народ часто предпочитает иллюзию возвышения над толпой реальному участию в делах государства, если участие это кажется ему «грязным». Позволь им эту иллюзию — но сделай так, чтобы сама эта спинка, на которую они взобрались, была выкована и установлена тобой.

Что до их рассуждений о том, что «жизнь темновата» и «скамейки грязноваты» — это признак слабости. Сильный государь не сетует на темноту, а зажигает факелы. Не жалуется на грязь, а приказывает её вымести. Или, что ещё мудрее, объявляет существующую грязь — священной, а попытку её избежать — преступлением. Тогда все мгновенно сядут на сиденья, и будут восхвалять их удобство и чистоту.

Итак, урок для государя: создавай такие «скамейки» (институты, законы, общественные нормы), где сиденье будет казаться единственно верным, почётным и чистым местом, а восхождение на спинку — опасным, позорным и ненужным подвигом. Но всегда оставляй саму возможность взобраться на спинку для бунтарей — чтобы видеть их и знать, кого усмирить в первую очередь.





Пародия ИИ в стиле Дмитрия Глуховского

(Постапокалиптическая эстетика, циничный внутренний монолог, метафора распада, сленг)

Парк. Чёртов парк. Сумерки здесь не наступают, они просачиваются из-под земли, вместе с испарениями от талых луж, в которых плавает хлам последней цивилизации. Я шёл по своему маршруту, автоматически сканируя пространство на предмет угроз и ресурсов. И увидел их.

Они сидели на спинках ржавых скамеек, этих реликтов до-Большого-Отключения. Не на сиденьях. Сиденья — они были как всё в этом мире: плоские, открытые, готовые принять на себя любой след, любую грязь, любую историю. На них уже всё было. Они были архивами апокалипсиса, каталогами чужих отчаяний.

А эти… эти юные, они боялись. Боялись прикоснуться. Их страх был последним, кривым щитом перед полным распадом. «Вот сядешь, — думали они, — и через джинсы впитаешь не просто грязь. Впитаешь чужой путь. Чужую усталость того, кто шёл до тебя. Станешь продолжением. Станешь частью общего падения».

Их жопы мёрзли о железо, но они верили, что сохраняют стерильность. Последний паттерн поведения вымирающего вида — хомо хигиеникус.

Жизнь и правда всегда темновата. Свет горел только в рекламе, а теперь и её нет.

Один из них посмотрел на меня. В его глазах был не страх, а вызов. «Я не как все, — говорил этот взгляд. — Я не сяду». Я достал флягу, глотнул. И плюнул на сиденье соседней скамьи. Прямо в центр. Плевок — это тоже след. Самый честный. Он впитывается в эту грязную древесину бытия, становясь её частью.

Они смотрели с отвращением. Я усмехнулся и пошёл дальше. Пусть сидят на своих спинках. Когда-нибудь они устанут. Или скамья сломается. И неважно, во что ты в итоге сядешь — в грязь или в принципы. Важно, что ты наконец сядешь. Потому что идти дальше уже нет сил.





Пародия ИИ в стиле Билли Грэма

(Эмоциональная евангельская проповедь, простые библейские параллели, прямой призыв к покаянию)

Дорогие друзья! Я хочу, чтобы вы сегодня мысленно прошли со мной по парку вашей жизни. Уже сгущаются сумерки, не правда ли? И в этих сумерках вы видите молодых людей. Они сидят не на скамье, а на её спинке! Они боятся сесть как все!

И я спрашиваю вас: чего они боятся? Они боятся грязи! Боятся, что место это осквернено следами тех, кто был до них! Они говорят: «Жизнь темновата! А на скамейках — грязновато!»

Но я скажу вам сегодня, друзья мои! Они боятся не той грязи! Истинная грязь — это грязь греха на нашей душе! А скамья, на которую они не садятся — это скамья Божьего милосердия! Она широко открыта для каждого усталого путника! Да, на ней могли сидеть грешники! На неё могли ставить ноги сомневающиеся и маловерные! Но Иисус Христос омыл её Своей кровью! Он сделал её чистой для вас и для меня!

Эти молодые люди предпочитают холодную, неудобную, узкую спинку собственной гордыни! Они думают: «Я не буду как те грешники. Я сохраню себя чистым». Но, друзья, это — гордыня! Это попытка спасти себя своими силами, балансируя на краю пропасти!

Бог не призывает вас балансировать! Он призывает вас сесть! Сесть в покаянии и вере на скамью Его благодати! Признать, что да, жизнь без Христа темна. Да, все человеческие «скамейки» — философии, богатства, удовольствия — грязны и не дают покоя. Но есть одна Скамья — крест Голгофы! На ней можно обрести покой! На неё можно принести всю грязь своей жизни — и быть очищенным!

Сойдите же с вашей шаткой, холодной, неудобной спинки самоправедности! Перестаньте бояться следов чужих грехов — взгляните на свои собственные! И придите! Просто придите и сядьте к ногам Иисуса! Он скажет: «Прощаются тебе грехи твои. Иди в мире».

Не оставайтесь в темноте этого вечера! Примите Свет! Не балансируйте на краю вечности — обретите покой в Нём! Скажите сегодня: «Господи, я сойду со своей гордой спинки. Я сяду на скамью Твоего прощения. Очисть меня. Аминь».





Пародия ИИ в стиле Владимира Шарова

(Историософский вихрь, смешение эпох, апокрифические сюжеты, разговор с мертвыми, мнимая «реставрация»)

Надо понимать, что это была не простая скамья. Её установили в 1953-м, в ту самую неделю, когда хоронили одного и начинали бояться другого. Дуб для сиденья взяли из разобранной церкви Николы Мокрого в Вологде, а чугун для спинки переплавили из памятника Александру Второму, что стоял в усадьбе Салтыкова-Щедрина. Так что сиденье было освящено, а спинка — проклята. Или наоборот — я уже путаю.

  На спинке — ты вне списка. Ты над схваткой. Ты как тот самый Фёдор Кузьмич, сидевший на заборе и наблюдавший за своей прежней жизнью императора.

Им кажется, жизнь темновата. А она не темновата — она заволочена пеплом всех, кто на этой земле сидел, стоял и падал. Им кажется, скамейки грязноваты. А они не грязноваты — они пропитаны насквозь историей, которая есть сплошная кровавая грязь и слеза. И их жалкая, неудобная поза — это последняя, инстинктивная попытка не вмазаться в эту историю. Попытка тщетная. Потому что сама спинка — уже часть конструкции. Отсидишь на ней свою вахту — и сам станешь очередным призраком, которого будут бояться следующие мальчики.





Пародия ИИ в стиле Олдоса Хаксли

(Дистопическая сатира, «дивный новый мир» с его кастами и сомой, наукообразие, ироничный педантизм)

Из лекции Доктора Общественной Гигиены на курсах повышения квалификации «Паркомастеров-1-го разряда».

Дорогие коллеги, феномен «спинковосседания» представляет собой не бытовую странность, а серьёзный вызов обществу стабильности. Молодой Альфа-плюс или даже Бета-минус, отказываясь от контакта с сиденьем муниципальной скамьи, демонстрирует опасный, едва уловимый сбой в системе позитивного обусловливания.

Вспомните наш базовый лозунг: «Чистота — рядом с обществом!» («A clean bench is a social bench!»). Скамья промыта, протёрта и продезинфицирована согласно графику.  Оно совершенно идентично миллионам других сидений по всему Мировому Государству. Оно — гарант одинакового, предсказуемого, социально одобряемого отдыха.

Но индивидуум, садясь на спинку, отвергает этот дар.  Это — корень ядовитой идеи исключительности, частности, «моего». Это намёк на архаичные, контаминационные страхи, которые мы искоренили вместе с семьёй и моногамией.

Его оправдание — «возможная грязь» — абсурдно. Грязь ликвидирована. «Темновато»? Но мы подарили ему вечный электрический день и сому для лёгкого мрачного настроения!

Решение? Не запрещать. Запрет порождает героизм. Нужно кооптировать. Создать серию специальных, «индивидуализированных» скамеек с крошечными, неудобными сиденьями-спинками. Разрешить их как эксклюзив. Раздать на них талоны. Или, что лучше, добавить в сому лёгкий релаксант, снижающий тонус мышц-сгибателей бедра. Пусть попробуют удержаться на спинке в состоянии блаженной расслабленности. Они неизбежно соскользнут вниз, на общее, удобное, правильное сиденье. Проблема решится сама собой, в духе высшей общественной целесообразности.