Диалоги с alter ego

– Мне часто снится тот же самый сон. Ко мне приник испуганный ребёнок – не мой, но мне знакомый очень. Он побить меня пытается. Ударов не ощущаю, только – состраданье, сочувствие бессилию её.

– Её?

– Ребёнок – девочка.

– Забавно…

– Как прочны переплёты впечатлений, как тяжелы! Их лишний вес – помеха прочтенью непрочитанной страницы – любой – из Книги Суетной Интриги Событий и Наитий Бытия…

И сновиденье – редкая награда, заслуженная ясность подсознанья и – в бодрствованье ощутимый мост.

– Тебе понятен смысл сновиденья?

– Да. Понимаешь ли, моё рожденье для матери моей не стало шансом, возможностью войти в свою же сущность, удостоверить чудо воплощенья своих достоинств – в собственное чадо, любовь помножив на явленье «дочь». Она мне часто пела… только песни я не припомню. Но обидой в память врезается – «меня ты заставляла петь для тебя, и – мучила, да-да! А мне хотелось быть в кругу весёлом, хозяйкой и душой счастливых сборищ, заслуженному радуясь вниманью! А ты, в кроватке лёжа, ныла: пой!» …

– Невыносима лёгкость эгоизма…

– Вот именно. Я помню голос деда и текст «Колыбельной»: «Спи, дитя…» «Ветра спрашивает мать – где изволил пропадать?  – … я дитя оберегал, колыбелечку качал» … Мой дед и был тем ветром, и отчётом его отягощала дочка-мать.

А я взрослела, и менялись роли, но оставались страхи, умножались… Сама любовь была, как вечный страх. С моей же стороны росла забота о беззащитном истеричном чаде – мусёныше, так я звала её.

Моя любовь, как прочная опора моих детей, и – стержень сокрушенья непрочности родительского духа, незрелости душевной: свода «не» …
Родители ушли, не попрощавшись. Точнее, мама, а с отцом – сложнее. И позже он ушёл, и размышленье о сущности его ухода – ниже.

А мама – воплощённые фантомы её столь сладкой слабости и силы – не идентифицированной присно, мне часто попадаются в пути… точнее, в бесконечных перепутьях.

– А ты её действительно любила?

– Как любящий всегда, всегда – и больше, и более, чем любящие все…

– Ты помнишь, речь зашла о сновиденье…

– Я помню. Та девчушка – отчужденье, рождённое внутри глухого эго, лишённого осмысленного чувств все поры проницающей любви. Бог, предоставив каждому возможность, обратное легко удостоверит, премирует желанным отчужденьем. А дальше – выбор. Или – тишина.

– Ты об отце хотела поразмыслить. А он тебя любил?

– Пожалуй, да. Пожалуй, очень.

– Оговорка эта о чём-то говорит?

– Об ощущенье, что я не сознавала той любви, той гордости достойного отцовства, которой он наполнен был всегда. Но обнаружить это было трудно – как ипостась его предубеждений, и тайных страхов, и надежд неясных, себя я ощущала…
Он служил примером устремлённости без цели, свершений без достоинства…

– На силу его могла ты опереться?

– Нет! Не силу, а бессилие упрямства я видела в любом его движенье. Как личность, был он просто всемогущим. Но этот абсолют преодоленья малейшего препятствия – впустую растрачивался, смысла не имел.

Его энтузиазму был обязан любой удостоверенный бездельник, лидирующий в табели о рангах. Представь себе, что греческий Геракл в обыденность себе вменяет подвиг, чтобы затем – не лавры, результаты не замечать и ни во что ни ставить усилия затраченные. Чувства, которые он вызовет у прочих, – в обычных и вполне не заурядных соратниках – что именно затронет?

– Я полагаю, только раздраженье.

– Вот именно. Я вам принёс на блюдце – он как бы говорит – то, в чём вы очень нуждаетесь; а я уверен в этом! Но я за результат не отвечаю, и – ваше дело, как с ним поступить.

– Он награждал их непосильной ношей.

– О, да! И, кстати, никогда не видел различия между бесспорным благом и безусловным потаканьем злу. Масштаб деянья служит оправданьем, он полагал, любому компромиссу с законом или совестью.

– Вот как!?

– Но по природе или воспитанью он не сумел бы совершить злодейство намеренно. Поэтому Всевышний оберегал его от безрассудства в житейских обстоятельствах всегда.

– С ним трудно было?

– Матери моей? Да, ритм их сосуществованья был быстр и неровен. Вспышки ссор довлели повседневным атрибутом. Но зла в них всё же не было почти, за редким исключеньем…

– Ты любила отца?

– Я никогда не отдавала в этом себе отчёта. Я любила воздух семейного существованья, повод для сопереживаний. И сомнений не вызывало то, что наш уклад – единственно возможная структура семейных связей. Искренность порывов и ценность добродушной прямоты в оценке ситуаций и событий всем нам была естественно присуща.

В моей семье мне было хорошо. С отцом всегда мы дружески общались и мне всегда с ним было интересно – не рассуждать, серьёзных диалогов у нас не возникало никогда, а – общим восприятием питаться… и даже в несомненных разногласьях иметь опору общей правоты природной одарённости обоих.

Мой редкий дар – и часть его натуры, и результат моей борьбы с собою, точней, с его беспомощною силой, в меня вошедшей и во мне восставшей во имя оправдания отца. Мой результат – раскрытие достоинств отца и демонстрация любви, которую от мамы получила в бессрочный дар, а значит – навсегда.

– Так всё-таки любовью материнской твоя судьба пронизана? И факел живого света был вручён тебе, как символ продолжения?

– Конечно. Любовь – тот воздух, коим был пронизан мой каждый шаг. Но враждовали формы внимания, опеки и заботы – стереотипы, прямо говоря.

Любовь же сокрушает предрассудок – и тот, кто полон им, впадает в гнев, отстаивает право заблужденья… Меня переупрямить было трудно, моя интуитивна правота. Поэтому – естественно фиаско родителей, благих их побуждений, ведущих в эмоциональный ад всегдашних обвинений. Вот критерий любви удостоверенной – вина. Фантом любви, донельзя искажённый…

Тягостной вины дорога – путь извилистый и ложный. Повседневная тревога как складная невозможность, как карманное несчастье каждой прожитой минуты, как картонное ненастье – абсурдизм абсолюта! Каждый день – как испытанье на невиданную стойкость! Каждый шаг – как злодеянье.
Но любой поступок – подвиг самого себя во имя. Каждый вдох – как оправданье и заслугами чужими подтверждённое желанье – просто: быть и просто: верить в то, что радость – это норма. И – доискиваться двери, в самой эксцентричной форме…