Исчез крик чаек, шелест тростника

.



СПЯЩИЙ НА КОРМЕ   

Исчез крик чаек, шелест тростника.
Вода в цвет медной патины оделась,
И облака уже не облака –
Густая пустота в небесном теле.
Арбель уступы в синей мгле, жутка
Картина ставших шрамами расщелин,
Внезапной вспышкой в омуте зрачка
Вскипающие волнами пределы.

Треск мачт и хаотичный перестук,
Исторгнутых вмиг вёсел из уключин,
И вдруг бьёт хлёстко парус по лицу,
А может, клок упавший рваной тучи.

Но Он, спокойно спящий на корме, –
Не страх во тьме, а свет иных созвучий.

_________
И посреди этого ада, в котором вода уже не озерная, а какая-то первозданная, пенная, кипящая бешенством, а ветер рвёт одежду и вырывает из рук последние надежды, –  там, на корме, на груде мокрых сетей, пахнущих рыбой и тиной, спит Он. Спит не как уставший, а как погружённый в иное состояние бытия: Его лицо, освещённое вспышками невидимых молний, отражающейся в водяной пыли, не выражает ни покоя, ни напряжения – оно просто есть, как есть скала посреди потока, и это наличие, эта присутственность посреди неистовства, кажется чудом более непостижимым, чем сама буря, поскольку буря – это природа, это закон, а этот сон – это выход за пределы любого закона, это вызов, брошенный хаосу самой структурой безмятежности, и даже Его одежда, простой хитон из грубой шерсти, промокший насквозь и прилипший к телу, кажется не тканью, а второй кожей этого спокойствия, его материальным воплощением, и брызги, падающие на Его щёку, не будоражат, а только подчёркивают глубину этого погружения в сон, который не бегство, а иная форма бодрствования, быть может, более острая, чем наша тревожная явимость.