Болгарские поэты Стоян Михайловски Полицейские

(„ПОЛИЦЕЙСКИЕ”)
Стоян Николов Михайловски (1856-1927 г.)
                               Болгарские поэты
                               Перевод: Наум Гребнев


Стоян Михайловски
ПОЛИЦЕЙСКИЕ

                Посвящается тем твердоголовым людишкам, которые продолжают думать и говорить,
                что двадцать лет назад Болгария освободилась от азиатского гнета.

Четверка полицейских шла однажды
в село Грабижево, что знает каждый,
ибо таким селением одарен
любой клочок земли, где есть болгарин.

Друзья, чтоб время скоротать в пути,
спор меж собою начали вести.
Сказал один: „Глупцы, зачем бояться
кого-то, кто полезет с нами драться?

Вот я не робок, власти я оплот,
причем любой, которая наймет.
Вселенье страха и рукоприкладство –
мое уменье и мое богатство.

Я не сторонник партии иной,
чем та, что всех щедрей трясет казной.
То зелен я, то черен я, то красен,
но, кто б ни правил, с теми я согласен.

Чтобы надеть на черный люд седло,
необходим я с шашкой „наголо”.
Политики один другого хуже,
но то сближает всех, что я им нужен.

Мои неколебимость и коварство –
вот главное в устройстве государства.
Министры падают, их путь конечен,
лишь я во всяком государстве вечен.

И пусть среди людей я – только муть,
но всем им глотки я могу заткнуть”.
„Вы – дикари! – сказал неторопливо
тот полицейский чин, что звался Иво. –

Вы все шумите много и напрасно,
властям позорно это, вам – опасно.
Я ж быть в тени стараюсь, я таюсь,
в грязи купаясь, чистым остаюсь.

Шепнут мне: „Вздуй печатника Ивана,
иль Митко, что статейки пишет рьяно!”
Спешу я сказанное исполнять,
переоденусь – не узнает мать.

Учую, где он, нужный человек,
и так отдую – будет помнить век.
А угляжу: мой шеф плетет безбожно
сеть против тех, кто победит, возможно,

я упрежу, чтоб им огородиться,
чтоб мне могли потом воздать сторицей.
Ну что ж, я из людей такого сорта,
что признают и ангела и черта.

Я не учен, но слушайте меня:
не надо делать дел средь бела дня.
Контрактов и министры из-под спуда
не извлекают для простого люда.

И чтобы выборщику не понять,
под чью он будет дудочку плясать,
всяк говорит в предвыборной борьбе:
мол, независим он, сам по себе.

Давно известно: где мутней вода,
там легче рыбка ловится всегда.
Вот, например, Тотсамов учудил:
Цинцарову тысчонку отвалил.

Сказал ему: „Пусть эта сумма, друже,
тебе на дело доброе послужит!”
Потом Цинцаров убеждал палату,
что деньги за рекламу взял в уплату.

Известно: сильным мира служит слово,
чтоб то скрывать, что есть в душе худого.
Вот так и я для пользы государства
и ложь употребляю и коварство”.

„Подонки! – полицейский чин Григори
так начал речь, приняв участье в споре. –
Мне кажется: вы все и ваша братия
о службе не имеете понятия.

Насильник погибает от насилья,
на хитреца – хитрящих изобилье.
А ты прикинься лучше дурачком,
чтоб не нажить врагов, сиди молчком,

без дела не шуми, не суетись,
увидишь непорядок – отвернись.
Не столько злое дело иль недуг –
нам больший вред приносит шум вокруг.

Позор для общества – не преступленья,
а этих преступлений оглашенье.
И честностью то царство знаменито,
где, хоть бесчестно все, но шито-крыто.

Нельзя в работе нашей суетиться,
чему случиться должно, то случится.
Пусть на Пырвана нападает Влад,
друг дружку Кочо с Петко пусть тузят.

Я глух, хоть и гляжу, не замечаю,
сижу себе, как будто мух считаю.
Пусть Кочо станет крив, а Петко хром,
я драки не видал, я ни при чем.

Или, к примеру, некий либерал
кому-то кости палкою ломал.
Шум услыхав, я шасть к старухе Пенке –
к стряпухе при телеграфисте Генке.

Пришел к ней, посидел минут пятнадцать,
а после ни за кем уж не угнаться.
Я не даю тому, что знаю, ходу,
на чистую не вывожу я воду

ни душегуба и ни казнокрада,
и общая любовь – моя награда”.
Замолк он, и в беседу встрял четвертый,
почтенный Гырди – полицейский тертый.

„В Болгарии, – сказал он, – нет порядка,
и с вами ей, Болгарии, несладко.
Вы все не люди, а скорее звери,
погрязли вы в разврате и в безверье.

А я, почтенные, ценю мораль,
мне за нее себя – и то не жаль.
Душою чист и ест не даром хлеб
лишь тот, кто, власти повинуясь, слеп.

Гляди и службе верен будь своей.
„Убей!” – распорядятся, ты убей.
Честь, лишь она царит в моем рассудке,
на языке моем, в моем желудке.

Нет партий для меня и нет закона,
и власти нет иной помимо трона,
семи министров и дворцовой стражи,
все остальное – порожденье блажи.

А тем христопродавцам и смутьянам,
что чешут языки по ресторанам,
я покажу, на них управа есть,
в Орландовцах есть место – пядей шесть.

Конечно, каждому из псов охота
полаять на дворцовые ворота.
Но ведь и пес один с другим не схож,
того погладишь, а иного пнешь.

А эти болгарановцы, как дети,
„Права, права!” – кричат в своей газете.
Вы, господа, полу;чите права,
но получи;те по шеям сперва.

„Права”, – да вы смеетесь надо мной,
скорее  г р о б у с  треснет – шар земной.
Могу сказать о нашей службе так:
одним она – алмаз, другим – медяк.

Алмаз она тому, кто знает дело,
кто служит своему царю умело.
Тому ж она – лишь стершийся пятак,
кто попадает что ни день впросак.

На каждом склоне я не рву кизила,
но есть два дела, что мне делать мило.
Я – мастер выборных фальсификаций
и пресечения манифестаций.

Студенты или кто-то загалдят –
я подсылаю к ним своих ребят.
Моим не занимать ребятам дара,
там слово, там насмешка, смотришь – свара.

А если беспорядок, тут уж смело
мы, полицейские, вступаем в дело.
Вот выборы, они сложнее штука,
здесь надобны искусство и наука.

Скажу к примеру: „Выбирайте Петю.
Тогда поймете, на каком вы свете.
Когда кого другого изберете,
то, право слово, по миру пойдете.

Не выбрать Петю – оскорбить царя
и чистоту святого алтаря.
А выберете, будут на базаре
кур покупать у вас для государя!”

К тому ж у всякой урны – мой кулак
для тех, кто что-то делает не так.
Пункт избирательный в стране достойной
всегда бывает схож со скотобойней.

У нас тут тоже как-никак Европа,
и палка – лучший бюллетень для шопа.
Чтоб бить по рылам, существуют рыла.
Пока служу я силе, сам я – сила.

И потому, что не велик мой чин,
кто платит мне, тот мне и господин.
Без стражников господство не живет,
и стражникам нет жизни без господ!

Вы – от врага защита: честь блюдите.
Всё, мелюзга, вы поняли? Идите!”