Мой город

1

Здесь сегодня всё чувственно-грубо, —
И подумать нельзя об ином.
Каждый дом мрачно скалит зубы
Под невидимым серым дождём.

Здесь живёт всё и дышет, —
дышет,
Извиваясь ползёт асфальт.
Я движение близкое слышу,
Несмотря на машинный гвалт.

Здесь деревья — лишь тени, лишь тени,
Выбегающие со дворов.
Небо падает в изнеможеньи,
Разбивая колени в кровь.

И в бесстыже-усталой муке
Под ногами у тысяч людей
Тянутся улиц руки
К плоским грудям площадей.

1987


2

Город, мой город, что' ты?
Как ты такое терпишь?
В серости не ослепнешь.
Разве я так — мог бы?

Бремя безмолвных истерик
Можно ль нести бесконечно,
Камнем ровняя берег —
Влюблённо
и бессердечно?

Ах, мой небывалый город.
Твоя красота над болотом,
Трамваев твоих грохот,
Зазнобы моей стоны.

Город — Нева и лужи.
Город — слякоти ужас.
Город — аресты и стуки.
Город — любовные муки.
Город — обманы и счастье.
Город — кровь на запястьях.

Город — любовь и голод.
Ласка и рвота — город.

Да уж был ли я тут или не был?
Мечтал ли? Видал ли
как под обвисшим брюхом неба
Распускаются серые розы
Плевками
туберкулёза?
Как над домом 26–28
Догорают красные зори,[1]
Как дождями кручинится осень,
Утекая
в Финское море?[2]

Город, мой город, что' ты?
Как ты такое терпишь?
В серости не ослепнешь.
Разве я так — мог бы?

1987–2025


[1] Знаменитый громадный дом Бенуа на Каменноостровском проспекте. В 1918–1934 годах проспект назывался улицей Красных Зорь, а в 1934–1991 годах — Кировским. Напротив этого дома, за садом — Императорский Александровский лицей (переехал из Царского Села в 1843 году). После войны во флигеле, выходящем на Большую Монетную (тогда — улицу Скороходова), находилась 68-я школа. Там учились только младшие классы и вечерники. Потом нас перевели в 69-ю среднюю школу имени Пушкина в главном здании лицея. В вестибюле на низком постаменте стояла огромная чёрная голова Пушкина, метра два с лишним, по-моему, из папье-маше, потому что гулкая. В большом саду бегали на физкультуре стометровки вдоль Кировского, а зимой гоняли круги на лыжах.
[2] Финский залив.