Адонис

На основе поэмы «Венера и Адонис» Уильяма Шекспира и по мотивам поэмы «Метаморфозы» (книга X) Овидия Назона.

Посвящаю той, кого всё ещё люблю.


               
                Едва посмел забрезжить Солнца край пурпурный,
                И ночь ещё с последним вздохом угасает.
                Уже скачу верхом, вскипает нрав мой бурный,
                Борзые рядом мчат. Румянец на лице моём пылает!
                О эта сласть — охота, ты милей любви!!!
                Смешны твои мольбы, Венера, сколько ни зови...

                Не обольстят меня прельстивы речи —
                Что я прекрасней всех. Об этом знаю сам!
                Напрасно ты желаешь со мной встречи,
                Моля о милости, вздевая руки к небесам.
                Как мудрецу противна всяка власть,
                Так безразлична мне утех амурных страсть!

                Сколь ни упрашивай меня остановиться,
                Сойти с коня, с тобой в тени прилечь
                И мёда сладкого из губ твоих напиться, —
                Нет! Ни за что! Хочу покой души сберечь!
                Напрасно своим дивным, звонким голоском
                Взываешь ты, по сути, стать тебе рабом!

                Мне верный конь дороже твоих пылких губ,
                Потертое седло уютней мягких рук.
                И пусть сейчас с тобой я слишком груб,
                Но как иначе избежать душевных мук?
                Уж лучше я погибну сразу на охоте,
                Чем буду медленно тонуть в любви болоте!

                И посему не стану я сходить с коня,
                Чтобы отведать мёда сладкого желанья...
                Поползновенья прочь! Довольно их с меня!
                Противно видеть все эти стенанья!
                Смешно сказать — богиня красоты
                Порой бывает хуже тошноты...

                Когда в порыве страстного забвенья
                Готова слизывать твой пот с руки,
                Лишь бы вкусить побольше наслажденья
                И всем запретам, трезвым мыслям вопреки;
                Любовью спутав плечи, голову пленя,
                Без жалости низвергнет вниз тебя с коня!

                И вот, всего одно мгновение спустя,
                Ещё недавно гордый, дерзкий и упрямый,
                Теперь я весь в грязи, а мне полушутя
                Ты говоришь о том, что я — "тот самый"?!!
                Что не устанешь ты меня любить,
                И что никто не сможет красоту мою затмить!!

                «Как смеешь ты, прервав мои забавы,
                Низвергнув в грязь достоинство и честь,
                Лишив меня услад кровавой славы,
                Решить, что мне отрадна твоя лесть?!!
                Из-за тебя теперь мне никогда
                Не смыть пятно позора и стыда!!

                Как смеешь ты протягивать мне руки,
                Заглядывать в глаза и трепетно дышать?!
                Не замечая всей моей душевной муки,
                Безудержно и страстно целовать!!
                Зачем нужна твоя горячая любовь,
                Когда из-за неё мечты разбиты в кровь?!

                Ведь сердцу не прикажешь, уж прости,
                Как ни было б сильно твоё очарованье.
                Милей охота мне, чем жаркий пыл любви,
                Весёлый горна зов, чем страстное свиданье!
                Зачем же продолжаешь ты меня желать,
                Коль чувств твоих мне не дано понять?»

                Так молвить гневно я пытался той,
                Кто видел лишь иллюзию своих желаний.
                Прильнув ко мне и телом и душой,
                Себя спасти пыталась от любви страданий,
                Закрыв уста мои своими нежными губами,
                От счастья оросив моё лицо слезами...

                Вскружив мне голову духов пьянящим ароматом,
                На луг волшебный незаметно увлекла.
                И словно в танце чувственном, замысловатом,
                Сняла тунику, вмиг раздевшись догола.
                И ослепив меня своею неземною красотой,
                Украла мыслей моих ясность и покой.

                Прелестну деву эту трудно описать словами,
                Слова — ничто, лишь прах и тлен людской!
                Любых не хватит слов, коль встретишься с богами,
                Когда однажды утром повстречаешься с мечтой —
                Прекраснейшей из нимф, Богиней Красоты,
                Под нежной поступью которой распускаются цветы.

                В глазах её бездонных, цвета ласкового моря,
                Живёт лишь доброта, любовь, уютное тепло.
                И звонкой соловьиной песне вторя,
                Срываясь с уст, звучит чудесный смех легко.
                Услышав этот смех, я понял, что пропал,
                Пронзён, сражён стрелой Амура наповал.

                Мне бы бежать скорей, но ноги словно вата,
                И взгляд уже прикован только к ней,
                К прекрасным длинным локонам из злата,
                Что обрамляют драгоценный блеск её очей.
                Способно само Время потерять свой бег,
                Коль попадёшь ты в эти сети, то уже навек!

                «Моя Богиня, как это возможно?
                Твоего лика прежде я прекрасней не видал!»
                Приблизившись к ней тихо, осторожно,
                Чуть было это ей не прошептал.
                Но вновь мои уста в столь сладостном плену,
                И не хватает воздуха, как будто бы тону...

                Не помню, как очнулся, лёжа на траве,
                Перед собой я видел лишь Венеру.
                Как гибкая её фигура, словно в озорстве,
                Изящно двигаясь, последовала моему примеру.
                И вот уж мы лежим в объятиях вдвоём,
                В груди моей пылает сердце яростным огнём!

                Как хочется мне трогать белый атлас её кожи,
                Прильнуть к дарам чарующих грудей,
                И, чувствуя экстаз, волнение — до дрожи,
                С ней провести остаток своих дней.
                Я словно очутился в дивном, сладком сне —
                Вот что бывает, окажись с Богиней ты наедине.

                Пускай везде меня ласкают её руки,
                Пускай заклятья нежные она прошепчет мне.
                Готов теперь принять, стерпеть любые муки,
                Лишь бы навеки с ней гореть в любви огне!
                Мне хочется кричать от бурной бури чувств,
                От жажды страсти, всех безудержных безумств!!

                «Но нет, постой! Ведь так погубишь ты меня», —
                Свои уста я через силу отстраняю, —
                «Пожалуй, мне уже пора, м-м... пойти искать коня»,
                Встаю и перед ней в поклоне голову склоняю.
                Краснея от стыда, под взором удивлённых глаз,
                Бегу к дороге, спотыкаясь и не раз...

                В ушах моих ревёт прибой горячей крови,
                С похмелья, будто бы, темно в глазах!
                И в чреслах занемело всё от нестерпимой боли,
                Бреду вперёд на ощупь, словно бы впотьмах.
                Без сил, в смятенье — точно раненный олень,
              Кому уже охотник на спине нарисовал для стрел мишень.

                Как? Как я мог поддаться на уловки?!
                Зачем себя позволил так коварно обвести?
                Свою невинность чуть не уронив к ногам чертовки,
                До глупого животного сподобил сам себя я низвести!
                Воистину, начало бурных рек мужских пороков
                Берёт от женских чар и похоти истоков!!

               «Постой!» — я слышу вслед тоскливые слова Венеры, —
                «К чему бежать, зачем же поступаешь так со мной?
                Зачем же вместо ласк ты даришь боль без меры?
                Тебя ведь, только увидав, я полюбила всей душой!
               Одумайся! Вернись, подлец!!! Не вызывай мой гнев!!»
       Нет ничего, друзья, опаснее на свете, чем злость неутолённых дев...

                «Ведь даже Марс склонялся предо мною, умоляя,
                Бросал к ногам моим свой щит, копьё и шлем.
                Непобедим никем, самой войной повелевая,
                Он добровольно согласился сдаться в нежный плен.
                Учился танцевать, шутить и улыбаться,
                Лишь бы со мной на мягком ложе вместе оказаться.

                А ты, мальчишка... Кем себя же возомнил?!
                Пусть и красив, как Бог, скрывать не стану...
                Но неужели не мила тебе, меня не полюбил,
              Что так упрям и не подвластен чувств интимных урагану?
                Иль ты, как тот Нарцисс — прекрасный дуралей,
                Влюбился сам в себя, к погибели своей?

                Ну что ж, тогда беги, держать тебя не стану,
               Затем, как снова будешь ты в грязи, отсюда посмотрю.
                Нет, нет, постой! Любить тебя не перестану,
                Вернись ко мне! О боги, да о чём я говорю?!
                Ты мне милей всего на свете, о чудесный Адонис,
                Прошу тебя, не уходи! Вернись ко мне, вернись!!»

                Так говорила мне Венера, ступая вслед моим следам,
                То с дикой яростью хватая меня за руки ревниво,
                То с нежностью взывая к жалости моей и небесам...
                А после вновь срываясь в крик отчаянья, слезливо
                Упрашивала не противиться своей судьбе.
           О, как же сложно было устоять и не откликнуться её мольбе...

                Но я продолжил путь, держался ровно,
                Не проявив эмоций на лице, лишь стиснув кулаки.
             Подобно голему бесстрастному, скале претвёрдой, словно,
                Искал коня, намеренья мои были крепки.
              Ведь стоит лишь однажды показать пред девой слабину,
                Как тотчас вновь окажешься в её плену!

            Да где же этот чёртов аргамак?! Ужель сбежал? А-а, вот он!
             Стоит весь взмыленный, испачканный в грязи, жуёт траву.
               Меня завидев — нехотя заржав — переступил копытом...
               «Хозяина похитили — плевать, лишь подавай жратву?!!
                Скажи, мой друг любезный, хорошо ли отдыхал,
            И почему я до сих пор тебя, скотина, коновалу не отдал?!»

                «Прочь, прочь размолвки, нам уже пора в дорогу!» —
                Потрепетав коня загривок, я чуть слышно произнёс.
                Венере лихо улыбнулся, ставя в стремя ногу,
                Однако жеребец, вдруг вставши на дыбы, понёс...
           О, как сейчас желал бы оказаться там, где места нет тревоге,
            Но снова весь в грязи лежу, будто бы пугало, я на дороге!

                Как унизительно порой с тобой Судьба играет,
               Ещё с утра несёшься ты навстречу всем семи ветрам...
              А к вечеру тебя об грязь лицом на всём скаку швыряют,
                И ты лежишь без сил, лишь слёзы вытирая по щекам!
             Хотя, чем на Судьбу роптать — пенять уж лучше на себя...
             А лучше вовсе не брюзжать, а встать, и вновь пойти искать коня.

                «Что с этим Иродом такое приключилось??!
                Сошёл с ума, болезнь иль змея рядом углядел?
                Или под хвост ему страшилище ужасное вцепилось,
                Что он, такое чувство, будто бы взлетел?!!»
                Так грустно размышлял я, горестно вздыхая,
                Поднявшись на ноги, от боли стоны издавая.

                «Моей любви цветок, с тобою всё ль в порядке?!
               О бравый кавалер, лихой наездник, ты там цел??!» —
                Кричит Венера, будто бы в каком припадке...
                О том, что выжил, я мгновенно пожалел!
                Увы, порою чуткости недостаёт даже богам,
              Чтобы смолчать про зрелища, не уготованные их глазам!

               Приняв холодный вид, я рёк: «Со мною всё в порядке.
            Пришлось мне спешиться... На Солнце вот обжёг все щёки...
          Слегка целебной грязи приложил... А что одежда в беспорядке —
             Сударыня, умерьте пыл, — держите при себе свои намёки!»
            Вся суть апломба такова: вокруг тебя неловко лишь тогда,
                Когда ты сам сгораешь из-за мнимого стыда.

                Но что же добрый конь мой? Где же эта кляча?!
                Куда он так безудержно, предательски сбежал?
           Как будто бы сама Эпона призвала его на службу, не иначе...
               И тут, вновь увидав его, я снова с болью простонал.
             Ведь в «Нибелунгах» и «Вёльсунгах» сказано уже не раз,
             Что ради женщины иной король и брата близкого предаст!

                Чего уж говорить тогда о глупом скакуне,
              Который был готов меня прибить, в лепёшку расшибиться,
                Лишь бы с гнедой кобылкой им побыть наедине,
              Скакать быстрее ветра вместе... на полянке веселиться.
               Пропал рысак, иди за ним, зови — его уж не поймать,
              Лишь жалко, что не дал себя в последний раз обнять...

                С тоской, без сил, на камень я уселся у дороги,
                Повесил голову на грудь и горестно вздохнул:
                «Чем заслужил сегодня все эти тревоги?
                Как так случилось, что Удачу вдруг свою спугнул?»
                Мало того, что чокнутая дева достаёт меня,
                Так удосужился ещё под вечер потерять коня!!

             «Ну, будет горевать», — рекла Венера, обняв мои плечи, —
                «Путей любви даже богам порой не разглядеть.
            Так улыбнись же», — нежно молвила она свои медовы речи, —
                «Тебе, мой милый друг, уж точно стыдно сожалеть!
            Ведь ты единый из всех смертных, так взбудоражил мою кровь,
               Один — кому я подарить хочу всю свою чистую любовь!»

            «Ох, полноте, тебе, богиня», — ей я с упрёком отвечал, —
            «Прошу покинуть меня здесь и не тревожить никогда отныне!
                Ведь я уже давным-давно все ваши козни разгадал —
            Ничем не лучше паука вы, что поджидает жертву в паутине!
                Все мои тяготы, невзгоды только из-за вас,
                Поэтому молю: меня оставьте и уйдите сей же час!»

                «Нет, нет, моя любовь, прошу, не говори так!» —
                Венера встрепенулась, словно бабочка, вспорхнув, —
               «Порой Судьбе даже богам не воспротивиться никак», —
                На ухо прошептала нежно, вновь ко мне прильнув, —
                «А посему, мой милый, не упрашивай меня.
                Ведь никогда, ты слышишь, никогда не отпущу тебя!»

                «И лучше ты сейчас пронзи кинжалом мою грудь!
                Раз так тебе невыносимо и отвратно быть со мною.
                Ведь по-другому уж никак меня не оттолкнуть,
            Возьми же мой последний вздох, умру счастливой я с тобою!
                Но если хоть чуть-чуть, немножко полюбил меня,
              То не перечь и ты своей судьбе, ведь я теперь твоя!»

               «Что ж,» — обречённо рёк я, — «пусть же будет так...
                Кто я такой, чтобы противиться самой Судьбе?
              Уж точно не Саломней иль другой какой отчаянный дурак!
            Однако ж всё одно, идти пора, ведь вечер скоро на дворе».
          «Ну нет, мой друг, постой», — мне говорит Венера, протестуя, —
              «Тебя до завтра отпустить могу лишь после поцелуя»...

             Сказала, и к губам моим прильнув своими тёплыми устами,
              Со мною возлегла и подарила сладостный трофей любви.
               От счастья снова плакала, залив меня всего слезами,
         В экстазе частом забываясь, — всю спину исцарапала мне до крови.
                А я ей отвечал взаимной нежностью и теплотой,
              Ведь настоящую любовь почувствовал совсем впервой...

                Назавтра, рано утром, встретившись с ней снова,
               Мы в лес вдвоём пошли гулять — охотиться, любить...
                Я в жизни упоения не чувствовал такого,
                Блаженства этого мне никогда уж не забыть!
              Секрет ведь счастья прост, раскрою всем его я не тая:
            «Любимая подруга и занятье, коим ты посвятил всего себя».

                Мы много дивных дней с ней были словно пьяны,
               Я научил её ходить тайком, читать следы, стрелять...
                И с подпоясанной туникой, на манер охотницы Дианы,
                Она сама лесного зверя стала вскоре загонять.
                Наступит час, когда однажды даже божество
                Ради любви готово будет изменить своё же естество.

                Меня же просвещать взялась моя Богиня Красоты
                Про Гиппомена и Атланту — дочь царя Схенея,
                Флегрейские поля, Сизифа и данайские дары,
                Медузу, Цербера, Тартар, поход Пифея...
           И, наслаждаясь у прохладного ручья или в тени лесов покоем,
              Мы часто вместе весело смеялись над каким-нибудь героем.

                Взаимность наша крепла с каждым новым днём,
                Который мы встречали с ней в объятьях.
                И само Время становилось безразлично, нипочём,
                Лишь стоило забыться нам в любви занятьях.
                Ведь именно любовь способна подарить мгновенья,
                Которые готов ты проживать без сожаленья.

             «Однако почему это любовь, а не всего лишь страсть?» —
                Спросил бы кто-то, мои мысли прочитать сумевший.
          Боюсь, на этот счёт моя позиция рискует с кем-то не совпасть,
         Но взгляду своему не изменю, пусть для кого-то он и устаревший.
            Ведь настоящая любовь, словно бы жизни смысла откровенье,
               Тогда как страсть всегда лишь мимолётное забвенье.

                Об этом размышлял я, глядя в пламя на привале,
                В тени могучих скал, у горного пруда,
                Где мы с Венерой вместе мирно отдыхали,
                Уставши за день после всякого приятного труда...
       А Солнце улыбалось нам игриво, сверкая в глубине хрустальных вод, —
              Труд — это дерево стараний, и сытый отдых — его плод.

          «Ну вот и день уж скоро на исходе», — рекла богиня тихо мне, —
             «Пора готовиться к ночлегу, того гляди появится Луна...
           А завтра к лучнику пойдём, закончились уж стрелы в колчане».
               «Нет, завтра обещал пойти я c братьями на кабана», —
                Ей отвечал, помешивая ложкой кушанье с добычей,
               Кидая в котелок с едой и соль и перец, без различий.

          «Ой, вот не надо! Полно так бледнеть, моё ты Наслажденье!» —
              Я восклицал, — «Ведь знаешь, что готовлю хоть куда!»
        «Не только из-за варева вдруг стало плохо... было мне виденье», —
                С печалью в голосе ответила моей души звезда, —
             «Остерегись, о храбрый Адонис, не лезь же завтра в бой,
                А лучше вовсе никуда ты не иди, побудь со мной!

                В ужасном сне увидела тебя — повержен был ты,
                Лежал в траве растерзанный клыками кабана...
                А из густой крови твоей росли пурпурные цветы,
           И я, скорбя, стояла рядом на коленях, вся в слезах, одна...
                Поэтому прошу тебя, любимый, не ходи,
                Чем с братьями, со мной ты это время проведи!»

                «Как не пойти?» — спросил её, — «я обещал ведь!
                Мужчина должен быть хозяин слову своему.
                И незачем тебе скорбеть — свинье меня не одолеть!
              Иди ко мне же, дорогая, тебя утешу и к себе прижму»...
                Так и закончили мы этот день, обнявшись на закате,
                Целуясь с нежностью, не думая ни о какой утрате...

                И вот ещё один рассвет! Вскипает жизнью утро!
                Всё просыпается, поёт, щебечет и пищит,
                А небо ясное до горизонта, цвета перламутра.
               И к своим лавкам уж народ мастеровой быстрей спешит.
             Как же прекрасен на рассвете Пафос — город мой любимый,
            Он в окруженье рощ и рек лежит у моря, Афродитою хранимый.

                Пора же собираться с братьями и нам в дорогу,
              Готовить пики, сети проверять, коней своих седлать...
              И, облачившись в линоторакс, поножи крепить на ногу, —
               Волнение перед охотой мне словами трудно передать!!
               Лишь тот бесстрашный муж меня во всём понять сумеет,
              Кто сам к столь яростной забаве этой притяжение имеет!

                И снова я скачу верхом, кипит мой буйный нрав!
                Борзые рядом мчат. Румянец на лице моём горит!
                «О, как же раньше ты заносчив был, не прав», —
                Мне моё сердце вдруг с тоскою тихо говорит, —
             «На свете нет прекрасней чувства, чем взаимная любовь,
         Скорей бы этот день минул, чтоб встретиться с Венерой вновь...»

                Но прочь печаль, ведь впереди ещё у нас дела!
                Вон роща, где живёт кабан, совсем уж рядом...
           Махая к остановке, я кричу: «Привяжем здесь коней сперва!»,
             И, спешившись, ступаем мы под сень лесов своим отрядом.
              Сжимая крепко пики, сдерживая ярых псов, идём вперёд
             К неистовой добыче и кровавой схватке, что нас ждёт...

                В густом лесу необычайно тихо и темно,
                С тревогою кукушка только что-то напевает.
                «Ответь же мне, кукушка, сколько лет отведено?»
                Молчит она, лишь с дерева на дерево летает.
              Собравшись с духом, страхи обуздав, продолжил я идти,
                Хотя, признаюсь, не видал мрачней ещё пути!

                Но вот среди деревьев уж видна пещера секача,
            Прорытая под дубом вековым, с болотцем грязевым у входа...
              Собак спустив, наперевес взяв пики, сети сняв с плеча,
                Мы в напряженье ждём ответного добычи нашей хода.
                И превратились вдруг минуты словно бы в часы,
                А жребий жизней наших опустился на Судьбы весы...

                Взревев, как буйвол, потревоженный собачьим лаем,
                Из зева тёмного пещеры выбрался чудовищный кабан!
              Два метра в холке, с саблями клыков, почти неубиваем,
                Пред нами появился Кипрский вепрь — лесной титан!
                Глаза его сверкали яростным безумием огня,
            И, поведя по сторонам своею головою, уставился он на меня!

                О, сколько в этом взгляде было первобытной злобы,
                Какой же лютой ненавистью он весь полыхал!
                Ужасный, грозный рёв издавши из своей утробы,
             Кабан вдруг прытко развернулся и к моему брату побежал!
                Давя на всём ходу матёрых псов словно щенков,
                Достиг он своей цели всего в несколько прыжков...

                С разбегу распорол он брату моему бедро,
          Откинув его походя в кусты, затем воззрившися ещё на одного...
               Который, побелев от страха, выворачивал своё нутро,
        Не зная, что теперь уже к нему несётся зверь, не видя рока своего!
               В такие вот моменты и решаешь, кем тебя запомнят, —
            Бесстрашным храбрецом или же тем, о ком потом не вспомнят!

         Плечом я брата оттолкнул, и точно в сердце кабану копьё воткнул!
               Но сам уже не успевал уйти с его последнего пути...
            В меня со всего маху он влетев, клыком насквозь проткнул!
             «Отрадно лишь, что брата всё же своего я смог спасти», —
                Подумать я едва успел, упавши на ковёр лесной,
              Как разум мой от боли вдруг накрыло тёмной пеленой...

            И сразу, будто бы на крыльях, я воспарил над этой мглой,
                Увидел море вдалеке, а рядом Пафос мой любимый.
                Храм Афродиты и дворец царя Кинира — дом родной,
            Затем и вовсе Кипр целиком — загадочный, неповторимый...
               Впервые чувствовал себя я так свободно, так легко,
     Летал во сне ли, наяву, то вниз бросаясь камнем, то вздымаясь высоко...

       «Очнись же, Адонис, очнись», — услышал будто вдалеке, сквозь пелену,
                С трудом открыв глаза, узрел спасённого я брата.
           Его лицо в слезах, и лес вокруг — всё было словно бы в дыму,
        Дрожали руки у него, держа повязку, что была к моей груди прижата.
                Увы, повязка вряд ли сможет мою рану исцелить, —
                Такой недуг только Асклепий смог бы победить.

               «Нет, нет, мой друг, оставь, меня уж не спасти», —
                Я прошептал с улыбкой, его мягко отстраняя, —
        «Иди скорее, помоги второму брату встать и к лекарю его везти», —
             Промолвил из последних сил, глаза свои я вновь смыкая.
              Не знаю, сколько времени прошло, пока вот так лежал,
              Но боль моя исчезла, стало хорошо, я всё ещё дышал...

         И о Венере вспоминал... О времени, которое провёл с ней вместе,
             Как встретились впервые утром мы средь солнечных полей.
     Как от её улыбки я, смутившись, развернул коня в мальчишеском протесте,
                А после уж не смог спокойно спать своих ночей.
                Зажгла она тогда во мне любви искру впервые,
         Пробравшись к сердцу моему сквозь стены неприступные и ледяные.

              Я вспоминал, моя Богиня, о твоём пророческом виденье,
               Как видела меня ты павшим от клыков... и вот я тут.
           И коль уж это наяву, пусть всем сердцам разбитым в утешенье
                Отныне анемоны каждый год весной цветут!
                Как вечный светлый символ обновления любви,
                Родившийся в печали из моей густой крови.

              О, как бы я хотел продлить свои последние мгновенья!
              Дабы увидеть вновь твою улыбку, вновь тебя обнять...
            В глаза твои взглянуть и, умирая не от ран, а восхищенья,
              Сказать тебе: «Однажды всё-таки мы встретимся опять!
                В любой из жизней буду лишь тебя искать, ты знай,
            Прости меня за всё, моя Венера, я люблю тебя... Прощай».






Возможно, однажды мой перфекционизм победит мою же собственную лень, и я вернусь, чтобы выровнять все строки... но только не сегодня!
(Гомель. 2026 год.)