Мясник

Он не родился Мясником. Он им стал. Мир, видите ли, давно разделился для него на две категории: мясо и те, кто его разделывает. Люди, с их бесконечной, назойливой болтовней, желаниями, страхами, претензиями на уникальность - были первым. Жирным, вонючим, крикливым мясом. Аркадий считал себя вторым. Хищником. Санитаром.

Он работал на настоящей скотобойне. Неподалеку от города. Звуки, запахи, текстуры - всё это было его языком, его философией. Топор, падающий точно между позвонков, - это музыка. Тихий хруст - точка в предложении. Кровь, стекающая в сток, - логичное завершение процесса. Он рассуждал просто: всё живое - это просто временная форма органики. И он лишь ускоряет её трансформацию. В своей каморке он читал старые учебники по анатомии. Не для того, чтобы лечить. А чтобы лучше понимать конструкцию. Где сухожилие, где артерия, где сочленение.
- Все вы - схемы, - бормотал он, глядя на прохожих из окна автобуса. Ходячие, трепыхающиеся схемы из мяса и кости.
Он почти не говорил с людьми. Зачем? Можно ли вести диалог с отбивной котлетой? Его речь, если уж приходилось, была отрывистой, рубленой. «Да. Нет. Деньги. Вес. Следующий». Слова, как удары ножа или топора, если надо было пройтись по костям... Он относился к ним со спокойным, холодным презрением мастера к сырью. Иногда, в толпе, он ловил себя на мысли, как бы он начал… Разделку. С этого шумного молодого человека с наушниками - с шеи. С этой старушки, несущей авоськи, - это долгая работа, много сухожилий. Это были не фантазии маньяка, а спокойные профессиональные расчёты.
И вот этот, тот самый день. Почта. Душная, пропахшая пылью, отчаянием и дешёвой колбасой из соседнего ларька. Очередь. Живая, дышащая стена мяса перед ним. Каждый вздох, каждый кашель, каждый плач ребёнка вонзался в его мозг, как раскалённая спица.
В его руках была посылка. Неважно, что в ней. Важно, что её нужно было сдать, а тётя за стеклом двигалась со скоростью закономерной энтропии. Его внутренний монолог закипал.
«Смотри на них. Жуют и портят воздух. Трахтят. Толкаются. Бесполезная биомасса. Засоряют мир своим шумом. Их место на крюке, в холодильник. На конвейере. А они тут… стоят. Требуют внимания. Требуют обслуживания».
Нервы его, туго натянутые струны, начали визжать, рваться, трескаться как нити на морозе...  Каждая секунда в этой давке на почте была пыткой. Он едва сдерживался! Он сжимал и разжимал свободную руку, представляя, как обхватывает рукоятку своего рабочего тесака.
И тут его взгляд упал на это. У стены, рядом с плакатами про сберегательные вклады, стоял стенд. Кричащая красная вывеска: «ВЫСТАВКА-ПРОДАЖА! БЕНЗОПИЛЫ ОТ ПРЯМОГО ПОСТАВЩИКА! АКЦИЯ!».
На стенде, сверкая новеньким шинным маслом и острыми зубьями, лежали они. Не игрушки, а инструменты. Совершенные, красивые в своей утилитарности. Одна из них, «Урал», с длинной шиной,  похожа на ожившую хищную рыбу.
Всё сместилось. Звуки приглушились. Ярость, холодная и чистая, как лезвие, затопила его. Его расчёты, его терпение, вся его ложь обыденности рухнула в одно мгновение.  Он не кричал. Не рычал. Его лицо стало абсолютно спокойным.
Он разжал пальцы. Бросил взгляд по сторонам. Картонная коробка с посылкой мягко шлёпнулась на грязный линолеум. Шаг. Ещё шаг. И вото он уже у стенда. Рука сама потянулась к той, самой мощной электропиле. Вес в руках был правильным, знакомым. Сродни тому, что он чувствовал каждый день.
Дежурный у стенда, щуплый паренёк в фирменной жилетке, открыл рот: «Мужик, теб…»
Аркадий даже не посмотрел на него. Он знал движение наизусть. Постановка на тормоз. Рывок тросика стартера.
Раз. Мотор чихнул.
Два. Очередь обернулась. Кто-то хмыкнул.
Три. Мир взревел.
Мотор бензопилы взвыл яростным, металлическим рёвом, заполнив всё пространство почты, заглушив крики, звонки, всё. Голос цивилизации был перекрыт голосом чистой, необузданной разделки.
Аркадий повернулся к очереди. Его глаза были пусты и ясны. Но взгляд был тяжелым, прицельным... Он видел не людей. Он видел анатомические схемы. Сочленения. Мягкие места.
Первый - тот самый мужик в спортивном костюме, что постоянно толкался локтем. Аркадий поднял взревевшую пилу. Зубья впились не в «человека», а в пространство между ключицей и шеей. Звук был не просто криком. Это был звук рвущейся древесины, смешанный с чем-то хлюпающим. Алая струя ударила в потолок, в плакат про «Выгодные переводы»...
Хаос. Крики. Давка. Но Аркадий был в своей стихии. Он двигался методично, как конвейер. Пила пела свою стальную песню, легко входя в грудные клетки, распарывая животы, отсекая конечности, задевая ошмётки мебели и металл оконной решётки. Дым от выхлопа смешивался с запахом крови и разорванных внутренностей. Линолеум превратился в скользкий красный каток.
Он не улыбался, а только иногда искривлённо растягивал губы — так, будто внутри него что-то щёлкало и переключалось, и в этот момент становилось ясно: жалости там нет, есть лишь холодное ожидание следующего движения бензопилы.
Он работал. Его монолог наконец-то стал действием. Каждый визг, каждый падающий кусок плоти был подтверждением его правоты. Они и были мясом. А он - Мясником. И эта душная, ненавистная почта наконец-то превратилась в то, чем она и должна была быть: в цех первичной переработки.
Рёв пилы был его единственной речью. И она говорила яснее любых слов.

P.S. История - вымысел. Но молчаливый человек в очереди с пустым взглядом может носить в голове любую Вселенную. Будьте осторожны.
И берегите друг друга.