Шеймас Хини. Север - часть 1

Seamus Heaney
NORTH

Моссбон*: Два стихотворения, посвященных Мэри Хини

* Хини родился 13 апреля 1939 года в семейном фермерском доме под названием Mossbawn.

1.Солнечный свет

Солнечный свет угасал,
но ещё кожух насоса,
что во дворе, был горяч,
рядом в висящем ведре

мёдом лоснилась вода,
солнце висело,
как сковородка, 
медленно

жар свой теряя. 
руки её шебуршили,
с тестом возясь по доске,
тут же краснела плита, 

жаром её обдавая,
стоило ей подойти
в фартуке,
выпачканном мукой.

Вот пыль смахнула с доски
мягким гусиным крылом,
ноги раскинув, сидит,
голени мелко дрожат,

ногти рук тоже в муке.
Время идёт чередом,
виден лепёшки подъём -
пышность имеет свой срок.

И в;т любовь -
жестянщика черпак,
лишённый блеска, -
в мусорном ведре.


2. Резчики семени

Быть может, сотни лет назад так было.
Коль мой правдив рассказ, поймёт и Брейгель.
Они стоят у кучи на коленях,
Мочалит ветер изгородь вокруг.
Тут резчики семян, где под соломой
Погребены картофеля ростки,
С их бахромой, оборками, тесьмою.
Неторопливо режет острый нож,
Вскрывая каждый корнеплод в ладонях:
Молочный отблеск сущности живой,
А в центре водяной темнеет знак.
Попробуйте картину эту вышить:
Над кучею желтеющий ракитник,
И мы вокруг, кто вырезает семя.


MOSSBAWN: TWO POEMS IN DEDICATION
For Mary Heaney

1. SUNLIGHTThere was a sunlit absence.
The helmeted pump in the yard
heated its iron,
water honeyed

in the slung bucket
and the sun stood
like a griddle cooling
against the wall

of each long afternoon.
So, her hands scuffled
over the bakeboard,
the reddening stove

sent its plaque of heat
against her where she stood
in a floury apron
by the window.

Now she dusts the board
with a goose's wing,
now sits, broad-lapped,
with whitened nails

and measling shins:
here is a space
again, the scone rising
to the tick of two clocks.

And here is love
like a tinsmith's scoop
sunk past its gleam
in the meal-bin.


2. THE SEED CUTTERSThey seem hundreds of years away. Brueghel,
You'll know them if I can get them true.
They kneel under the hedge in a half-circle
Behind a windbreak wind is breaking through.
They are the seed cutters. The tuck and frill
Of leaf-sprout is on the seed potatoes
Buried under that straw. With time to kill
They are taking their time. Each sharp knife goes
Lazily halving each root that falls apart
In the palm of the hand: a milky gleam,
And, at the centre, a dark watermark.
O, calendar customs! Under the broom
Yellowing over them, compose the frieze
With all of us there, our anonymities.


Антей

Полежав на земле,
Поднимаюсь, как роза, с восходом,
А во время боёв на арену
Я падал прямо в песок -

Это мой эликсир,
Не могу от земли оторваться,
От её животворных артерий,
Здесь в пещере, внизу,

Средь корней и камней
Я покоюсь в земли тёмном чреве,
Что носила меня и питала,
Как отросток земли.

Пусть стремится герой
Отыскать золотых яблок древо,
Он сразится со мной, прежде чем
В царство славы войдёт

В царственных небесах.
Бросив наземь, меня возродит он,
Коль сорвёт от земли и возвысит -
Там паденье моё.


ANTAEUS

When I lie on the ground
I rise flushed as a rose in the morning.
In fights I arrange a fall on the ring
To rub myself with sand

That is operative
As an elixir. I cannot be weaned
Off the earth's long contour, her river-veins.
Down here in my cave

Girdered with root and rock
I am cradled in the dark that wombed me
And nurtured in every artery
Like a small hillock.

Let each new hero come
Seeking the golden apples and Atlas.
He must wrestle with me before he pass
Into that realm of fame

Among sky-born and royal:
He may well throw me and renew my birth
But let him not plan, lifting me off the earth,
My elevation, my fall.


Белдерг*

* деревня в Ирландии

Они явились вновь,
Глядясь, как чужеземцы,
Любезны, одноглазы,
Лежали вокруг дома -
Каменья из болот.

Подняв из торфа крышку,
Найдёшь зрачок, в мечтах
О зёрнах первобытных.
Когда расчистил он
Болото-одеяло,

Заговорило время:
Вот плуга первые следы,
Поляны неолита,
Гробница с полостями,
Где полом - дёрн сухой.

Ландшафт окаменевший,
Каменья стен былых,
Что странно повторяют
Черты строений в Майо.
Он говорил мне, что здесь

Видит большое упорство,
Общность земли и судеб,
Как меж камней строил дом,
Тот матерел в кольцах роста -
Бронза, железо, кремень.

Я рассказал о Моссбоне.
"Мосс?" - он спросил про болото,
Музыку дома родного
Он до мотивов норманнов
Перекроил, я же клялся -

Музыка дома живая,
И рассказал, как коренья
Я выдирал из земли,
Чтобы свой двор превратить
В форт, укреплённый по кругу,

Пусть и похож на английский,
Но для меня он ирландский.
"Как же с норманнов кольцом**,
Что есть на дереве вашем? 
Через глаз древней дробилки

Будто зерно, проскочил я,
Вышел, и взору предстало
Камнями дерево мира,
Как позвонки, громоздятся дробилки,
Мозг костяной в пыль растёрт.

** "Norse ring" может означать "северное кольцо" - это может быть золотое кольцо Драупнир, которое принадлежало Одину и могло размножаться, или кольцо с рунической надписью, символизирующее силу и преданность викингов. Также существует понятие "священного кольца" для проведения клятв и ритуалов в древнескандинавской культуре.


BELDERG

They just kept turning up
And were thought of as foreign' -
One-eyed and benign
They lie about his house,
Quernstones out of a bog.

To lift the lid of the peat
And find this pupil dreaming
Of neolithic wheat!
When he stripped off blanket bog
The soft-piles centuries

Fell open like a glib:
There were the first plough-marks,
The stone age fields, the tomb
Corbelled, turfed and chambered,
Floored with dry turf-coomb.

A landscape fossilized,
Its stone-wall patterings
Repeated before our eyes
In the stone walls of Mayo.
Before I turn to go

He talked about persistence,
A congruence of lives,
How, stubbed and cleared of stones,
His home accrued growth rings
Of iron, flint and bronze.

So I talked of Mossbawn,
A bogland name. 'But moss?'
He crossed my old home's music
With older strains of Norse.
I'd told how its foundation

Was mutable as sound
And how I could derive
A forked root from that ground
And make bawn an English fort,
A planter's walled-in mound,

Or else find sanctuary
And think of it as Irish,
Persistent if outworn.
‘But the Norse ring on your tree?’
I passed through the eye of the quern,

Grist to an ancient mill,
And in my mind’s eye saw
A world-tree of balanced stones,
Querns piled like vertebrae,
The marrow crushed to grounds.


Похоронный ритуал

I
Считал, что хватит мужества
и роста мне, чтобы поднять гробы
родных умерших,
выставленных скорбно

в пристройках стылых.
Блестели веки их,
белели тестом руки,
и в перевязи чёток

захвачены запястья,
ногтей темнели пятна,
а сочленения
суставов расползлись.

Я вижу бурый саван,
сатиновое ложе,
встал строго на колени,
всем этим восхищённый,

воск таял и, стекая,
прожилки оставлял,
свечей тянулось пламя
туда, где женщины

за мной стояли.
И, как всегда, в углу
есть крышка гроба,
и крестики блестят

на шляпках у гвоздей.
И маски дорогие
из камня мыльного,
и поцелуй

в игольчатые брови,
теперь забиты гвозди,
и чёрный похорон ледник
уходит.

II
Теперь при новостях
о смерти по-соседству
мы ритуал
привычным ходом ждём:

Неторопливая
кортежа поступь
среди зашторенных домов.
Восстановил бы я

эпичные палаты Бойна*,
гробницу бы возвёл
под судьбоносными камнями.
Со всех дорог, урча,

семейные авто
растянутся в колонну,
и вся страна гуденью
тех тысяч двигателей,

Внимает, преклоняясь.
Оставшиеся дома
потерянные женщины
бредут, как в пустоте,

и представляют шествие
к холмам могильным.
Неслышно, как змея
по травяной аллее,

процессия хвост волочит
меж скал,
вползая головой
в мегалитический портал.

III
Когда они камень
поставят на место,
мы снова на север
пойдём мимо фьордов.

Рассыплется жвачка
воспоминаний,
вражда утечёт.
Привиделось - те, под холмом

предательски умерщвлены,
как Гуннар** прекрасный,
лежащий в кургане,
насилием сгубленный

и неотмщённый.
В сказаниях он распевал
баллады о чести,
четыре светильника

по углам склепа

явились, едва повернул он
лучистое тайной лицо,
чтобы взглянуть на луну.

* Ньюгрейндж - древняя гробница, расположенная в ирландской долине Бойн, является одном из самых древних обнаруженных сооружений.
** Гуннар Хамундарсон погиб в 990 или 992 году,  один из главных героев «Саги о Ньяле».


FUNERAL RITES
I
I shouldered a kind of manhood
stepping in to lift the coffins
of dead relations.
They had been laid out

in tainted rooms,
their eyelids glistening,
their dough-white hands
shackled in rosary beads.

Their puffed knuckles
had unwrinkled, the nails
were darkened, the wrists
obediently sloped.

The dulse-brown shroud,
the quilted satin cribs:
I knelt courteously
admiring it all

as wax melted down
and veined the candles,
the flames hovering
to the women hovering

behind me.
And always, in a corner,
the coffin lid,
its nail-heads dressed

with little gleaming crosses.
Dear soapstone masks,
kissing their brows
had to suffice

before the nails were sunk
and the black glacier
of each funeral
pushed away.

II
Now as news comes in
of each neighbourly murder
we pine for ceremony,
customary rhythms:

the temperate footsteps
of a cortege, winding past
each blinded home.
I would restore

the great chambers of Boyne,
prepare a sepulchre
under the cupmarked stones.
Out of side-streets and by-roads

purring family cars
nose into line,
the whole country tunes
to the muffled drumming

of ten thousand engines.
Somnambulant women,
left behind, move
through emptied kitchens

imagining our slow triumph
toward the mounds.
Quiet as a serpent
in its grassy boulevard

the procession drags its tail
out of the Gap of the North
as its head already enters
the megalithic doorway.

III
When they have put the stone
back in its mouth
we will drive north again
past Strang and Carling fjords

the cud of memory
allayed for once, arbitration
of the feud placated,
imagining those under the hill

disposed like Gunnar
who lay beautiful
inside his burial mound,
though dead by violence

and unavenged.
Men said that he was chanting
verses about honour
and that four lights burned

in corners of the chamber:
which opened then, as he turned
with a joyful face
to look at the moon.


Север

Передо мною длинный берег,
изгиб чеканный бухты,
веками длится громыханье
Атлантики могущественных сил.

Ко мне, не мудрствуя,
Исландия взывает,
Гренландии колонии,
и вдруг те легендарные

налётчики на орков островах
и в Дублине, витая,
тягались силами
со ржавчиной мечей,

те, кто был в чреве лодок
уж давно окаменевших,
кто был изрублен и блестел
в камнях оттаявших ручьёв,

был голосами океана,
они меня предупреждали
в порыве яростном прозренья.
Нос боевого корабля

был устремлён к великой цели,
и голоса их говорят,
что молот Тора замахнулся
на географию, торговлю,

на мщенье, в Альтинге* вражду,
интриги женские,
тогда всё истощилось в пользу мира,
но крови пролитой нам не забыть.

Вещают голоса: "Вселись
в хранилище слов, закопайся
в извилинах и озареньях
пропаханного мозга своего.

Во тьме слагай стихи,
сиянье северное
ожидай в пути,
а не лавины света.

Глаз чистоту храни,
как у сосульки,
и верь - в твоих руках
жива сокровищ суть".

* Парламент в Исландии


NORTH

I returned to a long strand,
the hammered curve of a bay,   
and found only the secular
powers of the Atlantic thundering.

I faced the unmagical
invitations of Iceland,
the pathetic colonies
of Greenland, and suddenly

those fabulous raiders,
those lying in Orkney and Dublin   
measured against
their long swords rusting,

those in the solid
belly of stone ships,
those hacked and glinting
in the gravel of thawed streams

were ocean-deafened voices
warning me, lifted again
in violence and epiphany.
The longship’s swimming tongue


was buoyant with hindsight -
it said Thor’s hammer swung
to geography and trade,
thick-witted couplings and revenges,

the hatreds and behindbacks
of the althing, lies and women,   
exhaustions nominated peace,   
memory incubating the spilled blood.

It said, ‘Lie downin
the word-hoard, burrow   
the coil and gleam
of your furrowed brain.

Compose in darkness.   
Expect aurora borealis   
in the long foray
but no cascade of light.

Keep your eye clear
as the bleb of the icicle,
trust the feel of what nubbed treasure   
your hands have known.’


Дублин викингов: Ранние фрагменты

I
Быть может, челюсти тут кость
или ребра, иль что ещё,
что точно было твёрдым,
во всяком случае

часть вырезана и даже гравирована
для колдовства.
Язык ребёнка так
за каллиграфией

следит с трудом.
Так угорь шебуршит
в корзине меж своими.
Как будто росчерк

своевольно руки чурается,
что нянчила его,
или несущего добычу клюва,
всплывающей за воздухом ноздри.

II
Это ранние фрагменты,
воплощающие тайну
ремесла резьбы по кости:
звери, лиственный орнамент,

хитроумные сплетенья
родословной ветви,
также дальние пути,
увеличив на экране,

мы увидим ноздри -
это нос переселенца
тянет запах Лиффи*,
бродит вверх по броду,

маскируясь в ветках,
средь рогов оленей,
средь монет,
гирь, чашечек весов.

* Лиффи - река в Дублине.

III
Подобно длинному мечу,
что в ножнах
погребальной глины,
на отмели

застрял навечно киль,
окаменевший корпус,
колючий и взрывной,
как Дублин.

Мы достаём
осколки позвонков,
препятствий рёбра
из материнских тайников,

а этот, кажется, фрагмент
бы вырезан ребенком -
кораблик - жизнерадостный
штришок переселенца.

IY
Оно в мой почерк входит,
как скоропись, летит
в причудах зооморфных,
а мысли червячок

ползёт упрямо в грязь.
Тут я датчанин Гамлет,
хранитель притч, смиритель черепов
и нюхатель гниенья

страны, пропитанной
её же ядом,
я скован призраками,
узами влеченья,

убийствами и благочестьем,
в сознанье прихожу,
попав в могилы,
и, трепеща, болтаю вздор.

Y
Давай со мною полетаем,
давай понюхаем ветра
со знаньем, опытом,
что викингов вели -

приветливых и мстительных
убийц, разбойников,
что зависть
воплотили в куш.

Они вам лёгкие надуют,
навесят крылья на спине,
толкнут в неведомую даль -
и всё с апломбом палача.

Так будьте с нами, праотцы -
седые ловкие эксперты
в усобице, подбору мест
для городов и для засад.

YI
"Ты слышал ли когда-нибудь ,
  - пытал меня Джим Фаррелл, -
  о черепах,
  что в Дублине?

  Есть белые, есть чёрные
  и жёлтые, как воск,
  и где-то зубы целые,
  а где всего один".

И он историю состряпал,
датчанин старый, мол,
мог утонуть
во время наводненья.

Мои слова скользят
по набережным, прыгая
легко, как сандалеты
там, где черепа торчат.


VIKING DUBLIN: TRIAL PIECES

I
It could be a jaw-bone
or a rib or a portion cut
from something sturdier:
anyhow, a smaller outline

was incised, a cage
or trellis to conjure in.
Like a child's tongue
following the toils

of his calligraphy,
like an eel swallowed
in a basket of eels,
the line amazes itself

eluding the hand
that fed it,
a bill in flight,
a swimming nostril.

II
There are trial pieces,
the craft's mystery
improvised on bone:
foliage, bestiaries,

interlacings elaborate
as the netted routes
of ancestry and trade.
That have to be

magnified on display
so that the nostril
is a migrant prow
sniffing the Liffey,

swanning it up to the ford,
dissembling itself
in antler combs, bone pins,
coins, weights, scale-pans.

III
Like a long sword
sheathed in its moisting
burial clays,
the keel stuck fast

in the slip of the bank,
its clinker-built hull
spined and plosive
as Dublin.

And now we reach in
for shards of the vertebrae,
the ribs of hurdle,
the mother-wet caches -

and for this trial piece
incised by a child,
a longship, a buoyant
migrant line.

IY
That enters my longhand,
turns cursive, unscarfing
a zoomorphic wake,
a worm of thought

I follow into the mud.
I am Hamlet the Dane,
skull-handler, parablist,
smeller of rot

in the state, infused
with its poisons,
pinioned by ghosts
and affections,

murders and pieties,
coming to consciousness
by jumping in graves,
dithering, blathering.

Y
Come fly with me,
come sniff the wind
with the expertise
of the Vikings -

neighborly, scoretaking
killers, haggers
and hagglers, gombeen-men,
hoarders of grudges and gain.

With a butcher's aplomb
they spread out your lungs
and made you warm wings
for your shoulders.

Old fathers, be with us.
Old cunning assessors
of feuds and of sites
for ambush or town.

YI
'Did you ever hear tell,'
said Jimmy Farrell,
'of the skulls they have
in the city of Dublin?

White skulls and black skulls
and yellow skulls, and some
with full teeth, and some
haven't only but one,'

and compounded history
in the pan of 'an old Dane,
maybe, was drowned
in the Flood.'

My words lick around
cobbled quays, go hunting
lightly as pampooties
over the skull-capped ground.


Копающий скелет
(По Бодлеру)

I
Анатомический альбом
На пыльной полке среди книг,
Как мумий высохших тайник,
Увядших беспробудным сном.

Разят рисунки красотой,
Как если б тонкий иллюстратор
Со всей серьёзностью к утратам
Отнёсся - анатом в мастерской,

Где не должно быть тайных знаний
О красной ткани вкруг костей,
Без кожи людях, апогей -
Скелеты роют землю сами.

II
Вот призраков печальная артель,
Чьи мускулы - сплетённый жгут,
Хребты свои, копая, гнут,
Работая лопатой без страстей.

Скажите, ваш усердный труд
По разрахленью жёсткой почвы -
К чему он, где амбар урочный?
Кто выдрал вас из тленных пут?

Иль истины вы символ верный,
Отринув смертный приговор,
Сняв саван, взял вас из камор,
Сказали: "Милость вам за веру

В покой и вечность, смерти ложь,
И в пустоте есть лжи угроза,
Мы не падём, как листья в осень,
Чтоб сон в покое был пригож.

Предательским дыханьем взяты
Мы из своих гнилых жилищ,
И смерть в поту лохмотьев лиц
Получим, кровь согнав лопатой.


THE DIGGING SKELETON*
After Baudelaire
* Это перевод (интерпретация) Хини стихотворения Шарля Бодлера "Скелеты-земледельцы", варианты перевода есть в интернете.

I
You find anatomical plates
Buried along these dusty quays
Among books yellowed lib: mummies
Slumbering in forgotten crates,

Drawings touched with an odd beauty
As if the illustrator had
Responded gravely to the sad
Mementoes of anatomy-

Mysterious candid studies
Of red slobland around the bones.
Like this one: flayed men and skeletons
Digging the earth like navvies.

II
Sad gang of apparitions,
Your skinned muscles like plaited sedge
And your spines hooped towards the sunk edge
Of the spade, my patient ones,

Tell me, as you labour hard
To break this unrelenting soil,
What barns arc there for you to fill?
What fanner dragged you from the boneyard?

Or are you emblems of the truth,
Death's lifers, hauled from the narrow cell
And stripped of night-shirt shrouds, to tell:
'This is the reward of faith

In test eternal. Even death
Lies. The void deceives.
We do not fall like autumn leaves
To sleep in peace. Some traitor breath

Revives our clay, sends us abroad
And by the sweat of our stripped brows
We earn our deaths; our one repose
When the bleeding instep finds its spade.'

 
Грёзы скелета

I
На кладбище найдена
белая кость:
шершавый и рыхлый
на ощупь язык,

и также пожухлый
в траве отпечаток -
кораблик схороненный,
мертвый, как камень,

осколок кремня,
мела крупица,
касаюсь его,
заряжаю в пращу

разума туго,
в Англию чтоб запустить,
и слежу за паденьем
в чужие поля.

II
Что за дом костяной?
Вот скелет
в подземельях старинных
былых языков.

Возвращаюсь я
к дикции
времён балдахинов,
есть мотивы норманнские,

эротических в мае
Прованса цветов
и латинские в плетях плюща
от церковников

до менестрелей
бренчанья,
блеск железных согласных
рассекает строку.

III
В сокровищницах
синтаксиса,
словоформ
нашёл я дом костей,

его очаг, скамьи,
стропила, балки,
и в нём душа
до времени трепещет

под крышей в подпространстве.
Там небольшой кувшин
для мозга
и котёл,

в чём опыт поколений
качался в центре:
логово любви, крови убежище,
жилище грёз.

IY
Назад вернитесь, отвратив
словесности познанье,
нырнув в воспоминанья,
где логово кости -

любови гнёздышко
в траве.
Держу я голову девичью,
как хрусталь

и костенею,
глядя на неё, и осыпаюсь
на её откосах,
и на холмах я высечен,

как известковый исполин.
Моя рука скользит
по впадинам её хребта
и движется усердно к перевалам.

Y
В конце концов
качаем мы друг друга
меж губ припухлых
земляного вала.

Когда я с удовольствием
внимаю,
как движутся костяшки её пальцев,
вращаются суставы

локтевые,
и выпуклости её лба,
и вытянутой линии
ключиц,

тогда гуляю я
по валу Адриана
её плеча и грежу
посетить Девичий замок*.

* Большой Форт железного века.

YI
Однажды утром в Девоне
крота погибшего нашёл,
блестели капельки росы,
а я-то думал, крот - большой,

такой он, крупнокостный,
а оказался маленьким,
да и к тому ж холодным,
с зубило толщиной.

Сказали мне: "На голове
подуй противу шерсти,
там маленькие точки есть,
они - его глаза,

и плечики пощупай".
К далеким будто прикоснулся Пеннинским горам,
травой покрытым и комками,
что тянутся на юг.


BONE DREAMS

I
White bone found
on the grazing:
the rough, porous
language of touch

and its yellowing, ribbed
impression in the grass—
a small ship-burial.
As dead as stone,

flint-find, nugget
of chalk,
I touch it again,
I wind it in

the sling of mind
to pitch it at England
and follow its drop
to strange fields.

II
Bone-house:
a skeleton
in the tongue's
old dungeons.

I push back
through dictions,
Elizabethan canopies.
Norman devices,

the erotic mayflowers
of Provenceand
the ivied latins
of churchmen

to the scop’s
twang, the iron
flash of consonants
cleaving the line.

III
In the coffered
riches of grammar
and declensions
I found ban-hus,

its fire, benches,
wattle and rafters,
where the soul
fluttered a while

in the roofspace.
There was a small crock
for the brain,
and a cauldron

of generation
swung at the centre:l
ove-den, blood-holt,
dream-bower.

IY
Come back past
philology and kennings,
re-enter memory
where the bone’s lair

is a love-nest
in the grass.
I hold my lady’s head
like a crystal

and ossify myself
by gazing: I am screes
on her escarpments,
a chalk giant

carved upon her downs.
Soon my hands, on the sunken
fosse of her spine
move towards the passes.

Y
And we end up
cradling each other
between the lips
of an earthwork.

As I estimate
for pleasure
her knuckles’ paving,
the turning stiles

of the elbows,
the vallum of her brow
and the long wicket
of collar-bone,

I have begun to pace
the Hadrian’s Wall
of her shoulder, dreaming
of Maiden Castle.

YI
One morning in Devon
I found a dead mole
with the dew still beading it.
I had thought the mole

a big-boned coulter
but there it was
small and cold
as the thick of a chisel.

I was told ‘Blow,
blow back the fur on his head.
Those little points
were the eyes.

And feel the shoulders.’
I touched small distant Pennines,
a pelt of grass and grain
running south.


Достичь прибежища

Руки мои ерошат
ветви шиповника, стебли гороха,
роются в прошлом вскрытых желудков
кладов жутких,

где королева смиренно
ждет от меня вызволенья.
Тянется боязливо
колкая ива

из чёрной утробы торфа.
Кожи лохмотья отдёрнув,
вижу череп горшком,
слипшихся локонов ком,

рыжих, как лисий хвост,
след от горжетки на шее вот.
И засочилась вода родника,
уровень поднимает река.

Прошлое здесь под рукой,
были обмыты рекой
грёзы о золоте флибустьеров,
выдав мне кости Венеры.


COME TO THE BOWER

My hands come, touched
By sweetbriar and tangled vetch,
Foraging past the burst gizzards
Of coin-hoards

To where the dark-bowered queen
Whom I unpin
Is waiting. Out of the black maw
Of the peat, sharpened willow

Withdraws gently.
I unwrap skins and see
The pot of the skull,
The damp tuck of each curl

Reddish as a fox’s brush,
A mark of a gorget in the flesh
Of her throat. And spring water
Starts to rise around her.

I reach past
The riverbed’s washed
Dream of gold to the bullion
Of her Venus bone.

 
Королева болота

Лежу и жду
вблизи торфяника
меж зарослями вереска
и камнем.

Моё здесь тело - Брайля шрифт
для наплывающих воздействий:
с восходом солнце голову дразнит,
но остывает на моих ногах.

Сквозь ткань и кожу
зимы дыханье проникает,
ест поедом меня.
Безграмотные корни,

помыслив, умирали
во впадинах
глазниц и живота.
Лежу и жду

на дне гравийном,
темнеет в голове,
и будто в баночке с икрой
брожение идёт подземных грёз

о янтаре балтийском.
А под ногами ягоды помяты,
запасы жизненные тают
в горшочке глиняного таза.

Мою корону кариес покрыл,
и вылетели камни из неё,
став драгоценным достояньем торфа
и скрепами истории.

Мой пояс
был складкой чёрной  ледника,
расшитые цветные ткани
засохли на моих грудей

моренах.
Познала я и зимний холод,
когда прижались фьорды
к моим бёдрам, сквозь тяжкие пелёнки

из шкур и павших перьев.
Мой череп в зимней спячке
в сыром гнезде моих волос,
которое подверглось разоренью:

меня постригли,
ободрали,
кося безжалостно газон.
Но вновь укрыл меня косильщик -


он мягко уплотнил ложбину
между камней
у ног моих и головы,
жена его пока что не ревнует.

Моих волос косичка,
пуповиной скользкой,
была порезана -
я поднялась из темноты,

изрубленных костей,
истрёпанных одежд
и отблесков
на голышах прибрежных.


BOG QUEEN

I lay waiting
between turf-face and demesne wall,
between heathery levels
and glass-toothed stone.

My body was braille
for the creeping influences:
dawn suns groped over my head
and cooled at my feet,

through my fabrics and skins
the seeps of winter
digested me,
the illiterate roots

pondered and died
in the cavings
of stomach and socket.
I lay waiting

on the gravel bottom,
my brain darkening,
a jar of spawn
fermenting underground

dreams of Baltic amber.
Bruised berries under my nails,
the vital hoard reducing
in the crock of the pelvis.

My diadem grew carious,
gemstones dropped
in the peat floe
like the bearings of history.

My sash was a black glacier
wrinkling, dyed weaves
and phoenician stitchwork
retted on my breasts'

soft moraines.
I knew winter cold
like the nuzzle of fjords
at my thighs -

the soaked fledge, the heavy
swaddle of hides.
My skull hibernated
in the wet nest of my hair.

Which they robbed.
I was barbered
and stripped
by a turfcutter's spade

who veiled me again
and packed coomb softly
between the stone jambs
at my head and my feet.

Till a peer's wife bribed him.
The plait of my hair,
a slimy birth-cord
of bog had been cut

and I rose from the dark,
hacked bone, skull-ware,
frayed stitches, tufts,
small gleams on the bank.


Человек из Граубалле*

* Человек из Граубалле - так назвали одно из наиболее хорошо сохранившихся в болоте тел. Человек был обнаружен 26 апреля 1952 года в торфяном болоте в окрестностях Силькеборга, Дания.

Словно вымазан в дёгте,
сам на ложе из торфа,
и скорбит
он по чёрной реке,

и запястий огрызки -
прут морёного дуба,
как и мячик ступни -
из базальта яйцо.

Холод съёжил ступню,
как гусиную лапку,
или корень болотный сырой,
его бёдра что гребень,

кошель, полный ракушек,
позвоночник, как угорь,
застрявший под илом.
Голова поднялась,

и висит козырьком подбородок,
над дырой
рассечённого горла,
задубевшего мрачным кольцом,

в рану вдруг заглянув,
может быть, разглядишь
бузины там костянки.
А кто скажет, что это "мертвец"?

Отливает так ярко!
"Телом" кто назовёт
тот презренный спокойствия сон?
Рыжеватых волос

скомкан коврик густой,
не такой, как покров эмбриона.
Я впервые увидел
скривлённым лицо

на его фотоснимке,
плечи и голова
исковерканы, будто из торфа,
как младенца, щипцами тащили его.

Но теперь он застрял
в моей памяти совершенным
вплоть до кончиков красных
крепких ногтей,

он лежит на весах
красоты и злодейства:
умирающий галл,
что придавлен

на битом щите
грузом жертв,
что растерзаны в схватке, -
грудой чёрных костей.


THE GRAUBALLE MAN

As if he had been poured
in tar, he lies
on a pillow of turf
and seems to weep

the black river of himself.
The grain of his wrists
is like bog oak,
the ball of his heel

like a basalt egg.
His instep has shrunk
cold as a swan's foot
or a wet swamp root.

His hips are the ridge
and purse of a mussel,
his spine an eel arrested
under a glisten of mud.

The head lifts,
the chin is a visor
raised above the vent
of his slashed throat

that has tanned and toughened.
The cured wound
opens inwards to a dark
elderberry place.

Who will say 'corpse'
to his vivid cast?
Who will say 'body'
to his opaque repose?

And his rusted hair,
a mat unlikely
as a foetus's.
I first saw his twisted face

in a photograph,
a head and shoulder
out of the peat,
bruised like a forceps baby,

but now he lies
perfected in my memory,
down to the red horn
of his nails,

hung in the scales
with beauty and atrocity:
with the Dying Gaul
too strictly compassed

on his shield,
with the actual weight
of each hooded victim,
slashed and dumped.


Наказание

Я чувствую натяг
петли на шее,
в грудь обнажённую
несётся ветер,

преображая в бусинки
янтарные соски
и сотрясая
хиленькие рёбра.

Я вижу тело,
утонувшее в болоте,
и камень, что его утяжеляет,
плывущие в болоте ветки,

где поначалу
она была былинкой без коры,
что поднялась
в кость дуба и мозгов бочонок,

щетина чёрной кукурузы
на бритой голове её,
а на глазах - поганый бинт,
петля на шее - о любви

кольцо воспоминаний.
Прелюбодейка юных лет,
тогда, до наказанья,
когда жизнь впроголодь была,

льняные волосы твои
и чёрное теперь лицо
прекрасны были.
Козёл мой бедный отпущенья,

люблю тебя почти,
но знаю, забросал бы молча
камнями я тебя.
Подглядыватель ловкий я:

вот гребни мозга твоего
темнеют обнажённо,
вот мышц волокна,
и весь набор костей.

Я тот, кто молчуном стоял,
когда, отрёкшись, сёстры
твои, обмазанные дёгтем,
выли у ограды,

кто потакал бы
просвещённому насилью,
внимая  родовой
сакральной мести.


PUNISHMENT

I can feel the tug
of the halter at the nape
of her neck, the wind
on her naked front.

It blows her nipples
to amber beads,
it shakes the frail rigging
of her ribs.

I can see her drowned
body in the bog,
the weighing stone,
the floating rods and boughs.

Under which at first
she was a barked sapling
that is dug up
oak-bone, brain-firkin:

her shaved head
like a stubble of black corn,
her blindfold a soiled bandage,
her noose a ring

to store
the memories of love.
Little adulteress,
before they punished you

you were flaxen-haired,
undernourished, and your
tar-black face was beautiful.
My poor scapegoat,

I almost love you
but would have cast, I know,
the stones of silence.
I am the artful voyeur

of your brain's exposed
and darkened combs,
your muscles' webbing
and all your numbered bones:

I who have stood dumb
when your betraying sisters,
cauled in tar,
wept by the railings,

who would connive
in civilized outrage
yet understand the exact
and tribal, intimate revenge.