Злыдня

Однажды меж дел повседневной рутины,
Набрыдшей рассудку как пропасть долгов.
В случайном ламбарде, купил я картину,
В кой виделась дама из прошлых веков.

Внизу золочёной вальявочной рамки,
Невнятная подпись способной рукой,
Гласила об эре, где все были кратки,
В изящной питтуре и жизни людской.

Глаза ж неизвестной на тёмной холстине,
Чуть-чуть прикрывала сквозная вуаль.
Где чуялись явно, сквозь щель в паутине,
И нрав амазонки и сущная сталь.

И линия носа и сжатые губы,
Струили весь сход благороднейших черт.
Вещая умам - что в общенье не грубы,
Коль следует такту внимающий ферт.

Весь образ красотки в изысканной рамке,
Врезался в подкорку как злой леймотив.
Меняя пассив, к распрекраснейшей самке,
На жаркую страсть без любых перспектив.

Я долго смотрел на разительный облик,
Под светом спадавших от лампы лучей.
И вруг содрогнулся, как трепетный школьник,
Под взлядом прикрытых вуалью очей.

Мне вдруг показалось что серые тени,
На писаном маслом красивом лице!...
Воочью ожили, подобно шагрени,
То вдруг расправляясь то сжавшись в конце.

Встряхнув головою пошедшею кругом,
Я дерзко прикрикнул на собственный страх -
Да мне представляйся хоть, чёртовым Пугом,
Играя на нервах очами впотьмах!

* * *

Картина весь год провисела в прихожей,
Закрыв всем размером обойную брешь.
Что в прошлом оставил, строитель негожий,
Вкатив к недоплате нетрезвый мятеж.

В то время в моём незатейном житьишке,
Невдруг намечался просвет перемен.
Способный чинить, в холостяцком домишке,
Желанный уют раскардашам взамен.

Я встретил невдруг своего человека,
Какого бесспорно прислал мне Господь.
Узрев что в житье ничьего имярека,
Страдает и быт и мужицкая плоть.

С желательным съездом мы всё временили,
Стараясь с любимой получше узнать.
Все общие нужды, что прежде нажили,
Когда о любви и не смели мечтать.

Но как то под вечер идя на свиданье,
Я мерял в прихожей дарёный берет.
И тут постепенно, дошло до сознанья -
За мною подспудно... шпионит портрет!

Я дрожь уловил только краешком глаза,
От скрытых вуалью недремлющих вежд.
И спешно притих, как от божьего гласа,
Шепнувшего вниз о потере надежд.

Пытаясь унять холодок меж лопаток,
Я тонко задел настороженный лик -
- Извольте мадам. Я доколь буду краток,
Что б вас не повергнуть вопросом в тупик...
 
- Вы что то хотите мне тотчас поведать?!
Иль вам не по вкусу мой новый берет?...
Но образ застыл, предлагая кумекать -
Каким допущеньем он в чувствах задет?

Ещё постояв возле странной картины,
Я быстро оделся и выбежал вон.
Пытаясь унять все людские глубины,
В среде нелогичных поступков вдогон.

* * *

На месте ломбарда с показом в витрину,
Ютился какой-то промышленный склад.
А тот перекупщик, что сбыл мне картину,
Куда-то девался... ещё год назад.

Но больше всего удивила та странность,
Какой поделилась со мной ребетня -
Мистичный ломбард де, ушедший в туманность,
Работал доселе неполных полдня!

* * *

В истошном порыве я выложил другу,
Все страхи о даме что скрыл тонкий флер!
Но лучший приятель, к плюсам недосуга,
Лишь наскоро хмыкнул чураясь химер.

* * *

Усталость от дум и нелёгкой работы,
Сказались в десятке бессоных ночей.
Принесших в уклад, позабывший про взлёты,
Тоскливый досуг с табуном мелочей.

Мне даже слегка полюбилось спиртное,
Хоть прежде претило как злая мезга...
Принесшая сон, с забубённым апноэ,
Да редкую тишь что была недолга.

* * *

Я долго бродил по пустынному парку,
Пытаясь вдолбить несговорным годам!
Что в странном чепе, обвиняю запарку,
Внушившую мысль о воскресшей мадам.

А шаря в уме по недолгим фрагментам,
Железно решился найти тот мотив!
Какой бы служил, основным аргументом,
В проявке любых намалёванных див.

Но кроме холста пресловутого Грэя,
Чем так напугал суеверных Уальд.
На разум не шли ни мотив, ни идея,
Создав в голове надоедливый гвалт.

* * *

За весь пролетевший в напряге период,
Я так попривык к наблюдавшей мадам!
Что вдруг допустил неожиданный вывод,
Назло горделиво-спесивым стыдам.

И пусть я блажной и негодный строптивец,
В очах красивейшей из знатных особ!
Но то что она - из безумных ревнивиц!...,
Узрел бы любой прописной узколоб.

Когда на работу кидаюсь в прощанье,
Глаза на картине лучатся добром!
А стоит беспечно, спешить на свиданье!...,
Написанный взгляд наливается злом.

И  всё б ничего в самочинной планиде,
Кабы б не когорта несчастных потерь -
От страстной любви, улизнувшей в обиде,
До лучших друзей что захлопнули дверь.

* * *

Портрет с красивейшей суровою дивой,
Я несколько раз порывался продать!
Но холст возвращался, манерой гневливой,
Что б снова и снова мне душу глодать.

Уже через месяц ближайший покупщик,
Сводил отношенья к манере «возврат»!
Давая почуять, что лик-караульщик,
Любому семейству разводом чреват.

И вот наконец управленец музея,
Где сбита обойма известных картин.
Пришёл за шедевром, от счастья немея,
И снёс мою даму в рассадник смотрин.

* * *

Какое-то время я прожил счастливцем,
Без так надоевших всевидящих глаз.
Но вскорости вновь, оказался «любимцем»,
Шпыняя возвратом музейный лабаз.

Виною кам-бэка мистичной картины,
Стал казусный случай рассудку вразрез -
Искуснейший сторож, почил без причины...,
И спец по иконам бесследно исчез.

И вроде по слухам ползущим в музее,
Во всём виноват мой престранный портрет!
Что стал для рабочих, намного вреднее,
Чем сумма всех прежних случившихся бед.

* * *

Лесная полянка. Дорога. Машина.
Вокруг не услышать ни звуков ни речь.
У старой осины - чумная картина,
Какую без жали решился поджечь.

В темнеющей роще на пни и берёзы,
Сверкающим боком спустилась луна.
Открыв на портрете, обильные слёзы,
Каким без притворства была грош цена.

Огонь охватил лишь вальячную рамку,
Когда я спустил свой машинный ручник.
А сзади сквозь ночь, поглотившую самку...,
Раздался ужасный пронзительный крик.