Время белой сирени

 ЧАСТЬ 1. ГЛАВА 6.

Следующий день для Ладомиры прошел иначе. Мысли, еще вчера метавшиеся, как дикий зверь, загнанный в клетку, угомонились, уступив место тихому ожиданию. Работа спорилась в руках: вода из колодца казалась легче, шов на рубахе ложился ровнее. Даже всевидящий, колючий взгляд Милгветы не вызывал прежнего страха. Внутри звучала тихая песня Велемы, и солнце, плывущее по небу, казалось, понимало её мелодию, и двигалось в такт. Оно не ползло, как вчера, а играючи катилось на запад. Тревога не исчезла, нет. Она затаилась где-то глубоко, под слоем этого нового, окрыляющего чувства, как холодный камень на дне прогретого озера. Но тревожила Ладомиру не только тайна Арнвальда, она не знала, как ему открыть, что она помолвлена, что она уже принадлежала другому.
Но когда солнечный диск, наконец, коснулся верхушек дальнего леса, окрасив небо в цвет спелой малины, Ладомира уже не металась. Спокойно отложила недоделанную вышивку, и вышла со двора уверенным шагом. А потом шаг её участился, перешел в быструю ходьбу, потом она уже бежала, срывая на бегу цветы клевера, чувствуя, как ветер вплетает в её волосы аромат луговых трав. Она бежала к озеру, к Арнвальду, и каждый удар сердца выстукивал: «Вовремя, вовремя, вовремя».
Он уже ждал её. Арнвальд стоял у кромки воды, и в руках он держал не одну, а две конские уздечки. Рядом с его статным Скадиром, стоял и другой конь. Он был прекрасен. Его масть была редкостной, словно ясная лунная ночь, запечатленная в живом существе. Основной цвет шерсти мягкий, бархатистый, серебристо-серый, как пепел. Но на спине, крупе и шее этот цвет переходил в легкую, дымчатую голубизну, будто на него набросили полупрозрачный шелк цвета летней грозовой тучи. Грива и хвост были на несколько оттенков темнее, цвета крыла ворона, густые и волнистые. На лбу ярко белело аккуратное пятно, похожее на упавшую звезду. Конь стоял спокойно, с достоинством, и его большие, темные глаза с длинными ресницами смотрели на подбегавшую Ладомиру с разумным любопытством. Ладомира замерла в нескольких шагах, переводя взгляд с коня на Арнвальда. Он улыбнулся, и в этой улыбке была не только радость встречи, но и тень вчерашней тревоги, которую они оба унесли от Белого Перевала.
— Я не один, — Арнвальд сделал шаг вперед, — Это  Лучезар. Он твой.
Ладомира осторожно приблизилась к коню, протянула руку. Лучезар наклонил голову, обнюхал её ладонь тёплым носом, и тихо, доверчиво фыркнул.
— Мой? — прошептала она, и в голосе её прозвучало не только восхищение, но и вопрос. Такой дар… он что-то значил. Это было больше, чем просто подарок.
— Он родился под утро, в полнолуние, — тихо заговорил Арнвальд, избегая смотреть ей прямо в глаза, будто, обращаясь больше к коню. — Он быстр и упрям, как луч солнца. Но он слушает сердце того, кто в седле. Отец… отец говорил, что такая масть — знак. Знак пути, который освещен иным светом.
Последние слова он произнес почти шёпотом. Ладомира подняла на него взгляд. «Знак пути…» Пути, который начался с поцелуя в тумане, и ведет неизвестно куда, мимо Белого Перевала, мимо обещаний, мимо правды, которую она видела в его глазах вчера, и которую он не решался высказать, и на которую не решалась она сама. Она взяла уздечку из его рук. Их пальцы снова соприкоснулись, и по телу пробежала та же молния, что и в дожде под грозой, и в тумане на берегу озера.
— Благодарю тебя, Арнвальд — сказала она просто, потому что других слов не было. Потом добавила, глядя Лучезару в темные, глубокие глаза: — Но я не знаю, смогу ли я принять такой дар.  Я чувствую, нет, я знаю, что между нами есть тайны, которые…- она осеклась.
Арнвальд вздрогнул. Он хотел было отрицать, но слова застряли в горле. Он видел в её серых глазах не упрек, а боль. Боль от неведения, от разрыва между доверием к нему и голосом разума, шепчущего об опасности.
— Ладомира… — начал он, но она покачала головой.
— Не сейчас. Не сегодня. Сегодня… сегодня  ты подарил мне луну, — она легко коснулась шеи Лучезара, потом быстро вскочила на коня, и Лучезар рванулся с места. – Догоняй! – крикнула она Арнвальду.
Отбросив тяжкие мысли, Арнвальд вскочил в седло и пришпорил Скадира. Первый вихрь ударил Ладомире в лицо, и тут же смёл все сомнения, унёс их, как пыль с дороги. Впервые, за долгое время она ощутила под собой мощь. Она вспомнила свою любимую Зарину, погибшую от стрелы Волкогоров, в ту же ночь, когда не стало Светогора. « Прости меня, Зарина», - прошептала Ладомира, и сильней пришпорила Лучезара.  Она летела.  Её волосы взметнулись за спиной золотым огнем. В них путались и сверкали последние лучи заходящего солнца.  Каждая прядь пела свою дикую, бессловесную песню свободы. Она парила над землёй, и только лёгкая, чуткая дрожь могучей спины под ней напоминала, что это не сон, а явь, которая прекраснее любого сна. Луг снова развернулся перед ней бескрайним изумрудным морем. Трава, рассекаемая стремительным бегом, кланялась ей, шуршала, и вздымала в воздух тысячи зелёных брызг, пахнущих мёдом и полынью. Ладомира вскрикнула от восторга, и этот крик сам собой перешёл в смех. Звонкий и чистый, как родниковая вода, как удар хрусталя о камень. Он вырывался из самой глубины души, где копились дни тишины, долга и страха. Она смеялась ветру в лицо, смеялась небу, уходящему в багрянец, смеялась над собственной недавней тоской. И Лучезар, будто подхваченный этой волной искренней радости, летел ещё быстрее. Его грива цвета воронова крыла хлестала её по рукам, сливаясь с её летящими волосами в единый тёмно-золотой поток. Мускулы под дымчатой кожей играли могучей волной, и Ладомира ощущала эту живую, послушную силу каждой клеткой своего тела. Она отпустила поводья, доверившись коню, и широко раскинула руки, словно пыталась обнять весь этот несущийся навстречу мир — луг, клонящееся солнце, крик одинокой птицы в вышине. Она была не дочерью Рода, не невестой, не хранительницей обетов. В этот миг, летя на спине лунного коня, со смехом на устах, и ветром в волосах, она была просто собой. Свободной, стремительной, неудержимой.
 Арнвальд мчался за ней, и мир сузился до одной картины, что разворачивалась впереди.  Она на серебристо-дымчатом Лучезаре, казалась порождением неба — легкой, летящей, почти невесомой. Он видел, как её платье трепетало, сливаясь с  зелёными волнами луга, а распущенные волосы  струились за ней, как шлейф лесной нимфы из забытой старой сказки, рассказанной, когда-то давно Пращурами. Её смех долетал до него обрывками, подхваченный ветром,  чистый, хрустальный, словно, рассыпающиеся на лету бусины. Каждый звук этого смеха бил прямо в сердце, сладко и больно. Он видел, как она откинула голову, подставив лицо ветру и уходящему солнцу, как раскинула руки, будто желая обнять всё мироздание. В этой позе не было ни капли привычной сдержанности, ни тени той тяжкой задумчивости, что лежала на ней пеленой. Она была раскована, дика и невероятно красива. «Такой я тебя и видел», — пронеслось у него в голове с внезапной ясностью. Не скромной невестой, не хранительницей очага, а именно, такой — свободной, пламенеющей жизнью, с ветром в волосах и отвагой в очертаниях губ. Скадир, могучий и стремительный, легко нёсся за Лучезаром, понимая негласный закон этой погони — не настигать, а созерцать. Арнвальд не сводил с неё глаз. Он ловил каждый жест, каждое изменение в очертаниях её фигуры, когда она оборачивалась, чтобы крикнуть что-нибудь ему. Он видел, как мышцы спины Лучезара играют под тонкой кожей, как в такт им движется и её тело, единое с конём, доверчивое и грациозное. В его душе бушевал страстный огонь. Восторг от её красоты и этой обретенной свободы смешивался с острой, ледяной горечью. Он любовался ею, как самым редким и хрупким сокровищем, которое, вдруг, явило миру свой истинный блеск. И в то же время он чувствовал, как эта картина врезается в память навсегда, не только, как восторг, но и как предчувствие потери. Потому что такая свобода, такая красота — слишком яркая, чтобы длиться вечно. Она, как этот закат, должна угаснуть, уступив место ночи. Но сейчас, в этот миг, под топот копыт и музыку ветра, он позволял себе просто быть свидетелем. Ловить её смех, хранить в сердце образ летящей девы на лунном коне, образ, который отныне будет жечь его душу и звать вперед, сквозь любые преграды и любую тьму.
Они мчались до тех пор, пока смех Ладомиры не начал переходить в счастливую, прерывистую одышку. Конь сам, будто, почувствовав предел восторга, стал сбавлять бег, перешёл на размашистую рысь, а затем и на тяжёлый, гордый шаг, фыркая и встряхивая головой. Ладомира ослабила хватку, позволив усталости накрыть себя тёплой, приятной волной. Она скользнула с седла, и земля встретила её не твёрдой почвой, а пружинящим ковром высокой, по вечернему,  прохладной травы. Ноги слегка подкосились, и она позволила себе упасть назад, безвольно и благодарно. Рядом послышался глухой мягкий звук, шорох и тяжёлое дыхание. Арнвальд упал в траву рядом с ней, на спину, закинув руки за голову. Они лежали молча, слушая, как луг приходит в себя после их стремительного налёта. Ладомира приподнялась над ним.  Её распущенные волосы, ещё пахнущие ветром и скоростью, упали ему на грудь двумя шелковистыми завесами, коснулись его лица. Она видела своё отражение в его широких зрачках — растрёпанную, румяную, настоящую. Его руки, сильные и осторожные, медленно поднялись. Одна легла на изгиб её талии, другой он коснулся её щеки, провёл большим пальцем по скуле, смахнув невидимую слезу или след от усталости. Потом его ладони обняли её, крепко и безусловно, притягивая вниз, к себе, растворяя то крошечное расстояние, что ещё оставалось между ними.
— Арнвальд, — прошептала она, — Мне нет прощения. Нет имени для того, кто я есть.
Он молча смотрел в её серые глаза.
- Я не чиста….для тебя. Уже был….другой. – она говорила в пустоту, боясь встретиться с ним взглядом, - другой уже касался этого тела, это было до нашей первой встречи возле озера….
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и некрасивые. Она ждала, что он отодвинется, что в его глазах вспыхнет презрение. Но его рука, большая и сильная нашла её ладонь в траве, и сомкнула её в своей, как укрывают птенца.
— Мне всё равно, — сказал он просто, и в этой простоте была такая бездонная правда, что у Ладомиры перехватило дыхание. — Ты думаешь, я люблю твою плоть? Я люблю душу, что глядит на меня этими серыми очами. Люблю смех твой, что звенит, как колокольчик. Люблю отвагу, с какой ты мчишься навстречу ветру. Всё остальное — прах.
— Тогда открой и ты мне свою душу! — взмолилась она. — Я вижу, что- то гложет тебя. Что  ты знаешь такое, от чего твой взгляд становится как у затравленного волка? Дай мне твою боль. Я унесу её с собой. Твоя тайна написана в твоих глазах, а за плечами тенью стоит Белый Перевал.
Он вздрогнул. В его взгляде мелькнуло то самое тёмное, та дверь в прошлое, за которой стоял ужас. Он видел её — девушку, израненную чужой волей, чужой клятвой, чужой ложью, и в нем всё кричало, чтобы он рассказал. Рассказал, как подслушал в сумерках разговор своего отца Яровита с Велеславом. Как понял, что гибель Светогора была не в честном бою, а в подлом предательстве, устроенном родной кровью. Как с тех пор носил в себе эту гнилую правду, будучи сыном одного из тех, кто участвовал в этом. Но сказать, значило обрушить на неё мир, который был ещё страшнее её собственного. Её дядя — убийца её отца. А его Род — соучастник. Это разорвало бы её на части, прежде чем они успели бы коснуться друг друга. Он видел её хрупкость и её силу. И не мог.
— Моя тайна… — начал он и замолчал, проводя рукой по её влажной щеке. — Моя тайна в том, что я слышал, как смеётся ветер в твоих волосах. И видел, как звёзды рождаются в твоих глазах. Она в том, что я знал: ты придёшь. И она в том… что мне всё равно. Всё равно, Ладомира, кто касался этого тела до меня…
И прежде чем она успела что-то возразить, он поднял голову и поймал её губы своими. Это был не поцелуй утешения, а поцелуй захвата, запечатывания, безоговорочного принятия. В нём был вкус прощения, которого она не просила, и обета, который он давал молча. Его руки зашевелились, развязывая узел пояса на её платье, сбрасывая ткань с её плеч. Она не сопротивлялась.  Она покорялась. Он перевернул её, и теперь уже он нависал над ней, заслоняя собой весь мир. Его ладони, шершавые и горячие, скользили по её коже, не как по чужой, а как по своей, давно утраченной, и вновь обретённой. Каждым прикосновением он  стирал память о другом. Каждым поцелуем писал новую историю. Он был нежен и неумолим, и она отдавалась этому потоку, цепляясь за его широкие плечи, вскрикивая в его губы от боли, которая тут же превращалась в освобождение. Их соитие было не просто страстью. Это был древний обряд. Плата кровью и плотью за новую верность, за союз, заключённый поверх всех прежних клятв. Он двигался  с  отчаянной торжественностью, отмечая их общую территорию. А она отвечала ему каждым вздохом, каждым движением, принимая его, принимая эту новую, страшную, и единственно желанную судьбу. Когда волна отступила, оставив их на берегу слабости и тишины, он лёг рядом, тяжело дыша, и привлёк её к себе. Она прильнула к его потной груди, слушая, как бешено стучит его сердце. И только тогда, в этой звенящей тишине после бури, нашла в себе силы договорить.
— Я помолвлена, Арнвальд.
Его дыхание замерло.
— Констан, сын Звенимира — продолжила она, — Из Рода Камеларов, мой жених.
Тишина стала густой и тяжёлой, как свинец. Потом он медленно, очень медленно выдохнул.
- Я слышал про этот Род, - равнодушно произнес он, - Камелары, — тихо повторил он, и в его голосе прозвучала не ревность, а леденящее понимание общей участи.
Тишина после этих слов была уже иной. В неё ворвался холод далёкой, чужой жизни, запах чужих самоцветов, и тяжесть нерушимого обета. Его рука сильнее прижала её к себе, но взгляд стал холодным.
- Я могу не выходить за него, - нарушила тишину Ладомира.
- Как? Велеслав тебе не позволит…, - задумчиво ответил Арнвальд,- а где твой жених сейчас?
- Камень копает, скоро должен приехать.
- Что мы ему скажем?
- Ничего. Зачем что-то говорить. А , давай убежим, Арнвальд, - Ладомира соскочила и искры заиграли в ее глазах.
- Куда? Найдут….
- Да хоть за край света, там не найдут. Ты боишься отца?
- Нет.
- Тогда чего тут думать….
Договорить им не дал топот копыт.
- Тише, Лада! Кто-то скачет сюда.
- А ты вижу испугался, - Ладомира прищурилась.
- За тебя, кто помолвлен-то, - Арнвальд ласково улыбнулся, - узнает Велеслав, не сносить тебе головы.
Когда всадники приблизились, Арнвальд узнал Эйрика и Хальвара. Они тоже узнали Скадира, и поняли, что хозяин рядом, а вот для кого второй конь, это парней очень заинтересовало.
- Арнвальд! – послышался голос Эйрика.
Арнвальд нехотя поднялся.
- Чего кричите, здесь я, - и Арнвальд вышел им навстречу, он не хотел, чтобы кто-то увидел Ладомиру. А Ладомира притаилась в высокой траве, слушая их разговор.
- Кого ты там прячешь? – спросил Хальвар.
- Не скажу, - отшутился Арнвальд.
- Тебя отец искал, - сказал Эйрик
- Езжайте. Я вас догоню, - поспешил отправить парней Арнвальд, и вернулся к Ладомире.
Лада уже была готова к дороге домой. Они попрощались до завтра. И быстрые кони понесли их в разные стороны. Арнвальд догнал Хальвара и Эйрика. Хальвару не давало покоя, кого прятал Арнвальд, и он всю дорогу, пока было возможным что-то различить, оборачивался. Он увидел силуэт девушки, и этот силуэт показался очень знакомым. « Это же Ладомира, вот для кого он Лучезара седлал»,- разгадал секрет Арнвальда Хальвар.
А Ладомире по пути в свое поселение нужно было придумать легенду для Милгветы и Велеслава, откуда у нее Лучезар. И на этот раз Боги к ней были благосклонны. Сегодня она не корила себя за ложь.
Готовясь ко сну, Ладомира собиралась погасить лучину, но ее взгляд остановился на ветке белой сирени, стоявшей у окошка. Ладомира подошла к ней, вдохнула аромат, сладкий, с едва уловимой горчинкой – таким бывает воздух весной, когда ночь еще холодна, а земля уже жива. Запах коснулся её памяти, и сердце на миг сжалось, словно что-то важное стояло совсем рядом, но не имело имени. Перед ней возник образ Арнвальда. Ладомира смотрела на ветку не моргая. В груди поднялось странное чувство — тихое, глубокое, будто не новое, а давно забытое. Ей вдруг показалось, что она уже видела эту ветку, возможно, во сне, и что этот запах, этот белый цвет уже касался её раньше. Она погасила огонь, легла, закрыла глаза, аромат сирени ещё долго держался в воздухе, переплетаясь с тишиной терема, с шёпотом ночи за стенами, и далёким дыханием реки. Мысли растворялись медленно. Образы смешивались - свет, вода, белые лепестки, тёплые руки. И незаметно, без границы, сон пустил её в своё царство, мягко и глубоко.