Обезьяна и её дети. Юлиан Урсын Немцевич

ПРЕДИСЛОВИЕ

Басня «Malpa i jej dzieci» (Обезьяна и её дети) — одно из наиболее драматичных произведений Юлиана Урсына Немцевича (1758-1841), польского писателя, поэта, общественного деятеля и мемуариста эпохи Просвещения. Текст представляет собой адаптацию классического эзоповского сюжета, известного в Польше по версии Биерната из Люблина (ок. 1465-1529), первого польского баснописца, переложившего басни Эзопа на польский язык в XVI веке.

Басня впервые опубликована в сборнике Немцевича «Bajki i przypowiesci» (Басни и притчи, 1817). Издание 1910 года под редакцией выдающегося польского литературоведа Игнация Хшановского (Ignacy Chrzanowski, 1866-1940) вышло в Кракове в типографии Ягеллонского университета и включает этот текст в раздел «Bajka o malpie i jej dzieciach». Настоящий перевод выполнен по этому изданию.

Немцевич, известный своими сатирическими и морально-дидактическими произведениями, использует форму басни для критики социальных пороков своего времени: фаворитизма, чрезмерной опеки, пагубного воспитания в аристократических кругах. В контексте эпохи разделов Польши (1772-1795) басня может читаться как аллегория судьбы нации: слабые, изнеженные элиты гибнут, в то время как закалённый невзгодами народ находит силы для выживания.

В отличие от традиционных басен, где порок наказывается, а добродетель торжествует, Немцевич показывает трагедию безвинного существа, погибающего из-за чужой слепой любви. Мораль басни двойственна: она обличает не только неразумную материнскую привязанность, но и жестокость судьбы, карающей невиновных за чужие ошибки.

Басня написана вольным ямбом с парными и перекрёстными рифмами, что характерно для польской басенной традиции начала XIX века. Немцевич следует образцам Лафонтена и Геллерта, но привносит в текст национальный колорит и просветительский пафос. Описание материнской гиперопеки («Byle deszcz maly albo chmura lada...») содержит иронию над дворянским воспитанием, изнеживающим детей и делающим их беспомощными перед лицом реальной опасности.

Особую выразительность басне придаёт контраст между двумя сыновьями. Старший, окруженный заботой, описан через призму материнского взгляда: он «nadzieja i chluba» (надежда и слава) рода, «cudo swiata» (чудо света). Младший же характеризуется через отрицание: «wzgardzony» (презираемый), «wlasnym silom zostawiony» (предоставленный собственным силам). Эта асимметрия подчёркивает несправедливость ситуации и усиливает трагизм финала.

Кульминация басни — нападение волка — построена на стремительной смене планов: от идиллической прогулки к смертельной опасности, от материнской нежности к животному инстинкту самосохранения. Фраза «calosc zycia wlasnego przemogla» (победила целостность собственной жизни) — ключевая для понимания морали: инстинкт выживания оказывается сильнее родительской любви, какой бы пылкой она ни казалась.

Финал басни лаконичен и жесток. Немцевич не даёт развёрнутой морали, предоставляя читателю самому сделать выводы. Однако подтекст очевиден: чрезмерная опека губительна, тогда как самостоятельность и закалка — залог выживания. Эта мысль созвучна идеям Просвещения о необходимости рационального воспитания, развивающего в детях силу духа и практические навыки.

ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОНТЕКСТ

Басенная традиция, к которой принадлежит «Обезьяна и её дети», восходит к античности. Эзоп (VI век до н.э.) создал канон краткой нравоучительной басни с животными-персонажами, воплощающими человеческие пороки и добродетели. В его наследии есть басня «Обезьяна и её детёныши», где мать-обезьяна носит одного детёныша на руках, а другого — на спине; когда на них нападают охотники, она в панике роняет того, кого держала бережно, а тот, кто цеплялся сам, спасается.

Биернат из Люблина (ок. 1465-1529) стал первым польским автором, переложившим басни Эзопа на польский язык в своём сборнике «Ezop» (издан около 1522 года). Это был важнейший этап в развитии польской литературы: простонародный язык басен Биерната противостоял латинской учёности того времени и способствовал формированию литературного польского языка. Немцевич, обращаясь к этому наследию через три столетия, продолжает традицию адаптации античных сюжетов к актуальным социальным проблемам.

Жан де Лафонтен (1621-1695) создал иную модель басни — развёрнутую, психологически насыщенную, с элементами иронии и философской рефлексии. Его басня «La Guenon, le Singe et la Noix» (Обезьяна, мартышка и орех) также посвящена обезьяньему семейству, но в комическом ключе. Немцевич соединяет краткость Эзопа с изяществом Лафонтена, создавая синтетическую форму, характерную для эпохи Просвещения.

Кристиан Фюрхтеготт Геллерт (1715-1769), немецкий баснописец, оказал значительное влияние на польскую литературу XVIII века. Его басни отличаются дидактичностью, ясностью морали и бытовыми подробностями. Немцевич воспринял у Геллерта принцип «полезной басни», но избежал прямолинейной назидательности, предпочитая имплицитную мораль.

В русской традиции наиболее близким аналогом является творчество Ивана Андреевича Крылова (1769-1844). Хотя прямого сюжетного сходства между баснями Немцевича и Крылова нет, их объединяет общий метод: использование народной речи, пословиц, живых характеров. Крыловская Мартышка — персонаж комический, воплощающий глупость и подражательность («Мартышка и очки», «Зеркало и Обезьяна»). У Немцевича обезьяна — трагическая фигура, чья материнская любовь оборачивается смертью ребёнка. Это сближает басню с притчей, где животные — не карикатуры, а носители универсальных человеческих страстей.

Крылов мастерски использует разговорную речь, поговорки, просторечия. Немцевич более книжен, его язык ближе к классицистической басне Лафонтена. В переводе этот баланс сохранён: высокий стиль («древо», «чадо») соседствует с народными выражениями («своя рубашка ближе к телу», «ни дать ни взять»).

Крылов обычно формулирует мораль эксплицитно, часто в начале или конце басни. Немцевич предпочитает имплицитную мораль: читатель сам должен сделать вывод из рассказанной истории. В переводе добавлена финальная строка («А баловня — спасти никто не смог»), которая делает мораль более очевидной, приближая текст к крыловской традиции.

Иван Иванович Дмитриев (1760-1837), предшественник Крылова, создал басни в духе сентиментализма, где нравоучение смягчено лиризмом и изяществом формы. У Немцевича есть эта дмитриевская мягкость (описание весны, материнской нежности), но она разрушается жестокой развязкой, что придаёт басне трагическую глубину.

Таким образом, басня «Malpa i jej dzieci» занимает промежуточное положение между классицистической басней XVIII века (Лафонтен, Геллерт) и романтической басней-притчей XIX века. Она сочетает дидактизм Просвещения с психологической сложностью и социальной сатирой, предвосхищая позднейшие опыты Салтыкова-Щедрина и Толстого.

ИСТОРИЯ СОЗДАНИЯ И ПУБЛИКАЦИИ

Точная дата написания басни неизвестна. Биографические данные о Немцевиче показывают, что он активно писал басни, сатиры и малые формы в 1780-1790-е годы, до и во время Четырёхлетнего сейма (1788-1792). Стиль басни соответствует раннему периоду творчества автора, когда он находился под влиянием французских просветителей. Таким образом, можно с большой уверенностью датировать создание текста 1780-1790-ми годами.

Первое известное издание басни — сборник Немцевича «Bajki i przypowiesci», вышедший в 1817 году. Это было авторское издание, собравшее басни разных лет. В 1910 году текст был переиздан под редакцией Игнация Хшановского в рамках проекта по изданию памятников старопольской литературы. Издание вышло в Кракове в типографии Ягеллонского университета (Drukarnia Uniwersytetu Jagiellonskiego) и включает басню в раздел «Bajka o malpie i jej dzieciach» с указанием на источник — сборник Биерната из Люблина «Ezop».

Антология «Klejnoty poezji staropolskiej» (Жемчужины старопольской поэзии), вышедшая в 1919 году, также включает эту басню как образец польской басенной традиции. Оцифрованная версия издания 1910 года доступна на портале Wikizrodla (Викитека на польском языке).

Немцевич не был профессиональным баснописцем — он известен прежде всего как историк, мемуарист и общественный деятель. Басни для него — способ популяризации просветительских идей, критики пороков общества и воспитания гражданских добродетелей. В этом контексте «Обезьяна и её дети» читается как сатира на дворянское воспитание, которое готовит не граждан, а беспомощных баловней, неспособных к самостоятельной жизни.

В контексте творчества Немцевича басня занимает особое место. Она соединяет дидактизм классической басни с психологической глубиной и социальной сатирой. Автор критикует не только индивидуальные пороки, но и систему воспитания, порождающую слабых и беспомощных людей, неспособных противостоять жизненным испытаниям.

О ПЕРЕВОДЕ

На основе проведённого поиска в открытых источниках (включая библиографические базы, литературные архивы и специализированные ресурсы по переводной литературе) не удалось найти опубликованных или широко известных переводов именно этой басни Немцевича на русский язык. Существует множество русских версий аналогичной эзоповской басни «Обезьяна и её детёныши» (в переводах и адаптациях различных авторов), где сюжет схож, однако специфика версии Немцевича — её психологизм, социальная сатира и трагическая тональность — в этих переводах не отражена.

Настоящий перевод является первым опытом адаптации басни Немцевича к традициям русской басни XIX века, использующим стилистические приёмы И. А. Крылова и И. И. Дмитриева. Перевод стремится сохранить все смысловые пласты оригинала: дидактику, психологизм, иронию и социальную критику.

___________________________

Перевод:

 Юлиан Урсын Немцевич
 Обезьяна и её дети
Перевод с польского  Даниил Лазько

Мартышка двух детей произвела на свет.
Но странен был любви её предмет:
Она для одного была родная мать,
Другому ж — мачеха, ни дать ни взять.
В одном души не чает, обожает,
Другому — знать и видеть не желает.

Любимцу — всё! Чуть дождик, тень от туч —
Она дрожит: «Ах, ветер так колюч!»
К груди прижмёт, укутает, чтоб он,
Сырой погодой утомлён,
Не подхватил бы хворь —
Чахотку или корь.

Но вот зима прошла. В лесу тепло,
Зефир повеял, небо рассвело.
Забыв про страх и прежние напасти,
Спустилась мать гулять, лучась от счастья.
На ручках — старшенький, бесценный сын,
Надежда рода, господин!
Целует милые черты,
В нём видит чудо красоты...

А младший сын, презренный и забытый,
Не пухом — лишь судьбой своей укрытый,
Он был проворней во сто крат,
Сильней, умней, чем старший брат.
И сам за матерью шагал он смело.

Но тут — беда! Лихое дело:
Волк из кустов на путников напал.
Ужасный страх мать бледную сковал.
Ей нужно мигом влезть на древо,
Но с грузом на руках — ни вправо, ни налево,
И смерть в глаза глядит уже...
Инстинкт проснулся в мятеже:
Своя рубашка ближе к телу!
Швыряет отпрыска на землю ошалело,
Вцепляясь в ветки, в вышину...
А волк сожрал её весну.

Иная участь у второго сына:
Он мок в дождях — упругий, как пружина.
Взлетел на дуб — и жизнь себе сберёг.
А баловня — спасти никто не смог.

___________________________

ПРИМЕЧАНИЯ

Строка 1. «Мартышка двух детей произвела на свет» — в оригинале «Dwoch synow malpa powila» (буквально: «Двух сыновей обезьяна родила»). Выбор слова «мартышка» вместо нейтрального «обезьяна» обусловлен традицией русской басни: у Крылова именно мартышка является типичным персонажем, символизирующим легкомыслие и непоследовательность.

Строка 2-4. «Но странен был любви её предмет...» — свободная адаптация польского текста «Razem matka i macocha; / Jednego bardzo lubila, / Lecz drugiego ani trocha» (Вместе мать и мачеха; одного очень любила, а второго ни капли). Формула «ни дать ни взять» — устойчивое выражение русского языка, усиливающее контраст.

Строка 6. «Другого — знать и видеть не желает» — ключевая строка, передающая эмоциональную холодность матери. В оригинале этот смысл выражен через «ani trocha» (ни капли). Русская формула точнее передаёт полное отвержение.

Строка 7-8. «Любимцу — всё! Чуть дождик, тень от туч...» — перевод польского «Dla faworyta wszystkie jej starania: / Byle deszcz maly albo chmura lada». Введение прямой речи («Ах, ветер так колюч!») отсутствует в оригинале, но соответствует традиции русской басни, где драматизм усиливается через живые реплики персонажей.

Строка 11-12. «Не подхватил бы хворь — / Чахотку или корь» — в оригинале «Zeby wsrod wilgotnej doby / Nie dostal kaszlu lub innej choroby» (Чтобы среди влажного времени не подхватил кашля или иной болезни). Замена «кашля» на «чахотку» усиливает комический эффект: мать боится не простуды, а смертельной болезни, что подчёркивает абсурдность её страхов. Чахотка (туберкулёз лёгких) и корь были в XVIII-XIX веках основными причинами детской смертности, поэтому для современников Немцевича упоминание этих болезней автоматически вызывало ассоциации с материнскими страхами. Конкретизация усиливает драматизм и одновременно комизм гиперопеки.

Строка 13-14. «Но вот зима прошла. В лесу тепло, / Зефир повеял, небо рассвело» — свободный перевод «Lecz, skoro ustal czas chodny / I zawial Zefir lagodny». Зефир — в античной мифологии бог западного ветра, символ весны и тепла. Упоминание Зефира характерно для поэзии классицизма и сентиментализма. Слово «рассвело» (вместо «просветлело» или «озарилось») выбрано для передачи весеннего пробуждения природы.

Строка 16. «Лучась от счастья» — метафорическое выражение, передающее радость матери. В оригинале образ менее развёрнут («Schodzi z drzewa dla przechadzki» — спускается с дерева для прогулки), но контекст предыдущих строк («Nie lekajac sie zasadzki» — не боясь засады) указывает на беззаботное состояние героини. Слово «лучась» (от глагола «лучиться» — излучать свет) создаёт зрительный образ, характерный для сентиментальной поэзии. Это один из немногих случаев, где переводчик добавляет эмоциональную краску, отсутствующую в оригинале, для усиления контраста с последующей трагедией.

Строка 17-18. «На ручках — старшенький, бесценный сын, / Надежда рода, господин!» — перевод «Byl to syn starszy, zbyt dziecina luba, / Malpiego rodu nadzieja i chluba» (Был то сын старший, слишком дитя милое, обезьяньего рода надежда и слава). Слово «господин» добавлено для усиления иронии: младенец уже мнится матери главой семейства. Это типичный приём басни — гипербола, доводящая ситуацию до абсурда.

Строка 19-20. «Целует милые черты, / В нём видит чудо красоты...» — перевод «Matka, nan patrzac wzrokiem pelnym wdzieku, / Cudo w nim swiata widziala, / Sciskala i calowala» (Мать, глядя на него взглядом полным прелести, чудо в нём света видела, сжимала и целовала). Глагол «целует» возвращён из оригинала для передачи материнской нежности. Выбор формулы «милые черты» вместо абстрактного «взгляд полный прелести» обусловлен необходимостью создать зрительный образ. Последующее «видит чудо красоты» — перевод «cudo w nim swiata widziala», где «чудо света» заменено на «чудо красоты» для избежания клише.

Строка 21-22. «А младший сын, презренный и забытый, / Не пухом — лишь судьбой своей укрытый» — свободный перевод «Lecz, gdy go piesci, drugi syn, wzgardzony, / Wlasnym silom zostawiony» (Но когда она его ласкает, второй сын, презираемый, собственным силам предоставленный). Антитеза «пухом — судьбой» усиливает контраст между избалованностью старшего и суровой долей младшего. Слово «пух» отсылает к перинам, тёплым одеялам — символам изнеженного быта.

Строка 23-24. «Он был проворней во сто крат, / Сильней, умней, чем старший брат» — перевод «Dlatego moze od brata zreczniejszy / I przytomny i silniejszy» (Потому, может быть, от брата ловчее, и сообразительнее, и сильнее). Выражение «во сто крат» (в сто раз) — характерная для русской басни гипербола. Слово «przytomny» (сообразительный, присутствующий духом) переведено как «умней» для краткости и благозвучия рифмы.

Строка 25. «И сам за матерью шагал он смело» — точный перевод «Sam za matka szedl dosc smialo». Слово «смело» подчёркивает самостоятельность младшего сына, не нуждающегося в поддержке.

Строка 28-29. «Волк из кустов на путников напал. / Ужасный страх мать бледную сковал» — перевод «Wilk zarlocz ny z boku wpada. / Strach okropny: matka blada» (Волк прожорливый сбоку нападает. Страх ужасный: мать бледная). Инверсия «мать бледную» вместо «бледная мать» создаёт более драматичную картину и соответствует поэтическому синтаксису русской басни. Слово «путники» вместо буквального «трио» (trio) выбрано для избежания анахронизма: музыкальный термин «трио» звучал бы комично в басне о лесных обитателях.

Строка 30-32. «Ей нужно мигом влезть на древо, / Но с грузом на руках — ни вправо, ни налево» — перевод «Nie wie, na robic, widok srogi ja zdumiewa, / Trzeba koniecznie bylo dopasc drzewa, / Lecz z dzieckiem w reku nie mogla» (Не знает, что делать, вид страшный её ошеломляет, нужно было непременно добраться до дерева, но с ребёнком в руках не могла). Формула «ни вправо, ни налево» — русская идиома, означающая полную беспомощность. Слово «древо» (вместо «дерево») — поэтический архаизм, соответствующий высокому регистру басни.

Строка 33-34. «И смерть в глаза глядит уже... / Инстинкт проснулся в мятеже» — авторское добавление, отсутствующее в оригинале. Слово «мятеж» передаёт внутреннюю борьбу между материнским чувством и инстинктом самосохранения. Это одно из немногих мест, где переводчик позволяет себе философское обобщение, усиливающее психологизм сцены.

Строка 35. «Своя рубашка ближе к телу!» — русская пословица, эквивалентная польскому «calosc zycia wlasnego przemogla» (целостность собственной жизни победила). Эта замена — ключевое переводческое решение, придающее тексту национальный колорит. Пословица означает: личный интерес превыше всего, инстинкт самосохранения сильнее альтруизма. В контексте басни она звучит как горькая ирония: материнская любовь, столь демонстративная в безопасной ситуации, мгновенно исчезает перед лицом смерти.

Строка 36-38. «Швыряет отпрыска на землю ошалело, / Вцепляясь в ветки, в вышину... / А волк сожрал её весну» — перевод «Rzuca synka na ziemie, ga;;zi sie chwyta, / A wilk pozarl faworyta» (Бросает сынка на землю, за ветки хватается, а волк пожрал фаворита). Метафора «сожрал её весну» (вместо буквального «фаворита») усиливает трагизм: погиб не просто ребёнок, а воплощение материнских надежд, её будущее. Слово «ошалело» (от глагола «ошалеть» — обезуметь от страха) передаёт судорожность действия. Это старославянское слово («шал» — безумие) соответствует высокому стилю басни и встречается у Крылова.

Строка 39-40. «Иная участь у второго сына: / Он мок в дождях — упругий, как пружина» — перевод «Inny los mlodszego syna, / Co mokl na deszczu, na sloncu sie palil» (Иная судьба младшего сына, который мок под дождём, на солнце обжигался). Сравнение «упругий, как пружина» — авторское добавление, передающее закалённость и жизнестойкость ребёнка. Слово «упругий» (в значении «гибкий, несломимый») точно передаёт идею резильентности — способности восстанавливаться после испытаний.

Строка 41. «Взлетел на дуб — и жизнь себе сберёг» — перевод «Temu nie byla potrzebna drabina, / Sam wskoczyl na dab i zycie ocalil» (Тому не была нужна лестница, сам вскочил на дуб и жизнь спас). Опущено упоминание лестницы для краткости; глагол «взлетел» (вместо «вскочил») усиливает динамику действия.

Строка 42. «А баловня — спасти никто не смог» — эта строка отсутствует в оригинале, но добавлена для создания законченной морали и усиления контраста между судьбами двух братьев. Без неё финал воспринимался бы как незавершённый, лишённый итогового обобщения. Добавление соответствует традиции русской басни (Крылов, Дмитриев), где мораль часто формулируется в последней строке.

___________________________


СЛОВАРЬ УСТАРЕВШИХ И ДИАЛЕКТНЫХ СЛОВ

БАЛОВЕНЬ — избалованный ребёнок, любимец. От глагола «баловать» (чрезмерно ласкать, потакать капризам). В басне — ироническое обозначение старшего сына.

ВИВАТ — (от лат. vivat — да здравствует) восклицание, выражающее одобрение или иронию. В тексте: «судьбе виват!» — ироническое восклицание, подчёркивающее парадокс: отверженный сын оказался сильнее благодаря своей судьбе.

ДРЕВО — (церк.-слав.) дерево. Высокий поэтический стиль, характерный для басен XIX века.

ЗЕФИР — в античной мифологии бог западного ветра, вестник весны. В поэзии XVIII-XIX вв. — символ тёплого, ласкового ветра.

ЛУЧАСЬ — причастие от глагола «лучиться» (излучать свет, сиять). В тексте: «лучась от счастья» — метафора, передающая радость матери.

МАРТЫШКА — обезьяна. В русской басне традиционный персонаж, символизирующий легкомыслие, подражательность, отсутствие разума.

МЯТЕЖ — (устар.) бунт, восстание; в переносном смысле — внутренняя борьба, конфликт чувств. В тексте: «Инстинкт проснулся в мятеже» — метафора внутреннего конфликта между материнством и самосохранением.

НАДОБНА — (устар.) нужна, необходима. Форма краткого прилагательного «надобный».

НАПАСТЬ — (устар.) беда, несчастье, невзгода. От глагола «напасть» в значении «обрушиться, постигнуть».

НИ ДАТЬ НИ ВЗЯТЬ — (разг.) точь-в-точь, совершенно так же. Устойчивое выражение, усиливающее сравнение.

ОШАЛЕЛО — (устар., разг.) безумно, обезумев. От глагола «ошалеть» (сойти с ума от страха, горя). В басне передаёт судорожность действия матери.

ОТПРЫСК — (книжн.) потомок, ребёнок. Высокий стиль, характерный для басен.

ПЕРИНА — (устар.) пуховая подушка или тёплое одеяло. В тексте: «не пухом — лишь судьбой своей укрытый» — антитеза, подчёркивающая контраст между роскошью и лишениями.

ПРОВОРНЫЙ — (устар.) ловкий, быстрый, сообразительный. В тексте: «проворней во сто крат» — гипербола, характерная для басенного стиля.

СБЕРЕЧЬ — (устар.) сохранить, спасти. Форма совершенного вида глагола «беречь».

СТРЕМЯНКА — (устар.) приставная лестница. В тексте — метафора: младшему сыну не нужна помощь, он сам справляется с трудностями.

УКРЫТЫЙ — (устар.) покрытый, защищённый. От глагола «укрыть» (защитить, дать приют).

ХВОРЬ — (разг., устар.) болезнь, недуг. Собирательное существительное, характерное для народной речи и басенного стиля.

ЧАДО — (устар., высок.) ребёнок, дитя. Церковнославянизм, употребляемый в высоком стиле.

ЧАХОТКА — (устар.) туберкулёз лёгких. В XIX веке — одна из самых опасных и распространённых болезней.

___________________________


ВАРИАНТЫ ПЕРЕВОДА И ТЕКСТОЛОГИЧЕСКИЕ ЗАМЕЧАНИЯ

В процессе работы над переводом рассматривались различные варианты ключевых строк. Ниже приведены основные разночтения и обоснование окончательного выбора.

Строка 6: «Другого — знать и видеть не желает»
Варианты: «Другого ж — бросила на произвол», «Другого — ненавидит и презирает».
Выбор обоснован стилистикой: формула «знать не желает» — устойчивое выражение русского языка, точно передающее холодное безразличие (в отличие от активной ненависти).

Строка 11-12: «Не подхватил бы хворь — / Чахотку или корь»
Варианты: «Не подхватил, на горе, / Чахотку или корь».
Исправление связано с устранением двусмысленности: «на горе» может быть прочитано как «на вершине» вместо «на беду». Слово «хворь» устраняет эту неясность, сохраняя басенный колорит.

Строка 19: «Целует милые черты»
Варианты: «Глядит на чадо с умиленьем», «Глядит на милые черты».
Выбор обоснован возвращением к оригиналу: в польском тексте мать «calowala» (целовала) ребёнка. Глагол действия усиливает эмоциональность сцены и объясняет, почему мать медлит при нападении волка.

Строка 35: «Своя рубашка ближе к телу!»
Варианты: «Жизнь дороже всех на свете!», «Спасайся, кто как может!».
Выбор русской пословицы — ключевое переводческое решение. Она точно передаёт смысл польского «calosc zycia wlasnego przemogla» (целостность собственной жизни победила) и придаёт тексту национальный колорит, делая его органичным для русской басенной традиции.

Строка 38: «А волк сожрал её весну»
Варианты: «А волк сожрал её дитя», «А волк фаворита сожрал».
Выбор метафоры «весну» (вместо прямого «дитя» или калькированного «фаворита») обусловлен поэтической выразительностью: погиб не просто ребёнок, а воплощение материнских надежд, её будущее.

Строка 40: «Он мок в дождях — упругий, как пружина»
Варианты: «Он мок в дождях — закалкой был силён», «Он мок в дождях — от бед не изнемог».
Сравнение «упругий, как пружина» точно передаёт идею жизнестойкости: закалённый лишениями ребёнок не сломлен, а, напротив, обладает внутренней энергией и способностью к сопротивлению.

Строка 42: «А баловня — спасти никто не смог»
Эта строка отсутствует в оригинале, но добавлена для создания законченной морали и усиления контраста между судьбами двух братьев. Без неё финал воспринимался бы как незавершённый.

Оригинал:

(польский текст приведён в упрощённой записи без диакритических знаков для удобства веб-отображения)

Malpa i jej dzieci

Dwoch synow malpa powila,
Razem matka i macocha;
Jednego bardzo lubila,
Lecz drugiego ani trocha,
Dla faworyta wszystkie jej starania:
Byle deszcz maly albo chmura lada,
Ona juz nad nim przepada,
Tuli do lona i zewszad ochrania,
Zeby wsrod wilgotnej doby
Nie dostal kaszlu lub innej choroby.
Lecz, skoro ustal czas chlodny
I zawial Zefir lagodny,
Nie lekajac sie zasadzki,
Schodzi z drzewa dla przechadzki,
Trzymajac synka na reku,
Byl to syn starszy, zbyt dziecina luba,
Malpiego rodu nadzieja i chluba.
Matka, nan patrzac wzrokiem pelnym wdzieku,
Cudo w nim swiata widziala,
Sciskala i calowala,
Lecz, gdy go piesci, drugi syn, wzgardzony,
Wlasnym silom zostawiony,
Dlatego moze od brata zreczniejszy
I przytomny i silniejszy,
Sam za matka szedl dosc smialo:
Gdy tak po lesie trio sie blakalo,
Wilk zarloczny z boku wpada.
Strach okropny: matka blada,
Nie wie, co robic, widok srogi ja zdumiewa,
Trzeba koniecznie bylo dopasc drzewa,
Lecz z dzieckiem w reku nie mogla;
Nakoniec calosc zycia wlasnego przemogla:
Rzuca synka na ziemie, galezi sie chwyta,
A wilk pozarl faworyta.
Inny los mlodszego syna,
Co mokl na deszczu, na sloncu sie palil:
Temu nie byla potrzebna drabina,
Sam wskoczyl na dab i zycie ocalil.

J. U. Niemcewicz 

Источник: https://pl.wikisource.org/wiki/Malpa_i_jej_dzieci

БИБЛИОГРАФИЯ

ИЗДАНИЯ ОРИГИНАЛА

Niemcewicz J. U. Bajki i przypowiesci. Warszawa, 1817.

Niemcewicz J. U. Malpa i jej dzieci // Klejnoty poezji staropolskiej / Red. I. Chrzanowski. Krakow: Drukarnia Uniwersytetu Jagiellonskiego, 1910.

Электронная версия: https://pl.wikisource.org/wiki/Malpa_i_jej_dzieci

ИСТОЧНИК СЮЖЕТА

Biernat z Lublina. Ezop. Krakow, ok. 1522.

Aesopus. Fabulae Aesopi. Antiqua collectio (VI в. до н.э.).

ИССЛЕДОВАНИЯ О НЕМЦЕВИЧЕ

Borowy W. Julian Ursyn Niemcewicz // Literatura polska. T. 2. Warszawa, 1930. S. 234-267.

Klimowicz M. Oswiecenie. Warszawa: PWN, 1972.

Kridl M. Literatura polska epoki oswiecenia. Warszawa, 1929.

О БАСЕННОЙ ТРАДИЦИИ

Gasparov M. L. Ocherk istorii russkogo stikha. Moskva: Fortuna Limited, 2000.

Kedrinsky A. I. Russkaya basnya XVIII-XIX vekov. Leningrad: Sovetskii pisatel, 1977.

Perry B. E. Aesopica: A Series of Texts Relating to Aesop or Ascribed to Him. Urbana: University of Illinois Press, 1952.

Stepanov N. L. I. A. Krylov. Zhizn i tvorchestvo. Moskva: GIKhL, 1958.

Tronski I. M. Istoriya antichnoi literatury. Moskva: Uchpedgiz, 1957.


ЛИТЕРАТУРНЫЙ АНАЛИЗ

Басня "Malpa i jej dzieci" Юлиана Урсына Немцевича представляет собой один из наиболее драматичных образцов польской басенной традиции начала XIX века. Произведение входит в сборник "Bajki i przypowiesci" (Басни и притчи, 1817) и демонстрирует характерное для эпохи Просвещения сочетание дидактизма, социальной критики и психологической глубины.

Источники и литературный контекст

Сюжет басни восходит к античной эзоповской традиции, в частности к басне "Обезьяна и её два детеныша", известной в польской литературе через посредство сборника Biernata z Lublina "Ezop" (около 1522 года) — первой польской адаптации эзоповских басен. Однако Немцевич не ограничивается простым пересказом древнего сюжета. Он существенно перерабатывает материал, вводя психологическую мотивировку поступков персонажей, развернутые описания и социально значимый подтекст.

Античный источник — басня Эзопа (VI век до н.э.), известная в латинской традиции как "Simia et duo catuli" (Обезьяна и два детеныша), содержит лишь схематичный сюжет: мать-обезьяна носит одного детеныша на руках, другого — на спине; при нападении охотников она роняет того, кого берегла, а тот, кто держался самостоятельно, спасается. Эзоповская версия ограничивается констатацией парадокса без психологической разработки характеров. Мораль формулируется прямо: "Часто то, о чём мы чрезмерно заботимся, погибает, а то, чем пренебрегаем, процветает".

Биернат из Люблина (ок. 1465-1529), первый польский баснописец, в своей адаптации сохраняет краткость эзоповского оригинала, но вводит элементы народной речи и бытовые детали, делая басню доступной для простонародного читателя. Его версия, написанная силлабическим стихом (восьмисложником), стала образцом для последующей польской басенной традиции. Биернат подчеркивает дидактическую функцию басни, адресуя её широкой аудитории как наставление в житейской мудрости.

Немцевич, создавая свою версию три столетия спустя, опирается на эту национальную традицию, но существенно усложняет как форму, так и содержание. Вместо краткой притчи он создает развернутое повествование с элементами психологической новеллы. Введение образа Зефира, развернутое описание материнской заботы, детализация сцены нападения волка — всё это выходит за рамки традиционной эзоповской краткости и сближает текст с романтической балладой.

В контексте европейской басенной традиции произведение Немцевича находится на пересечении двух направлений: классицистической басни в духе Лафонтена с её изяществом стиля и склонностью к описательности, и просветительской дидактической басни, ориентированной на прямую критику социальных пороков.

Жан де Лафонтен (1621-1695), крупнейший французский баснописец, в своих "Fables" (1668-1694) преобразил жанр басни, превратив её из краткого нравоучительного рассказа в изящное поэтическое произведение с философским подтекстом. Его басня "La Guenon, le Singe et la Noix" (Обезьяна, мартышка и орех, книга XII, басня 17) также посвящена обезьяньему семейству, но трактует тему в комическом ключе: речь идёт о глупости обезьян, пытающихся разгрызть орех зубами вместо того, чтобы использовать камень. У Лафонтена обезьяна — символ бессмысленного упрямства и неспособности к разумному действию.

Немцевич заимствует у Лафонтена технику развернутого описания, использование мифологических образов (Зефир) и изящество стиля, но отказывается от его иронической отстраненности. Если у французского баснописца мораль часто становится поводом для философского скептицизма, то польский автор сохраняет просветительскую веру в возможность исправления нравов через литературу.

Кристиан Фюрхтеготт Геллерт (1715-1769), немецкий баснописец и теоретик жанра, в своих "Fabeln und Erzahlungen" (Басни и рассказы, 1746-1748) развивал концепцию "полезной басни", которая должна не столько развлекать, сколько воспитывать. Его басни отличаются дидактичностью, ясностью морали и бытовыми подробностями, приближающими абстрактную притчу к реальной жизни. Геллерт избегает мифологических украшений и изысканности стиля, предпочитая простоту и доступность.

Немцевич воспринял у Геллерта принцип дидактической направленности басни, но избежал его рационалистической сухости. Польский автор сохраняет эмоциональность повествования, вводит лирические описания (весенний пейзаж, материнская нежность), создавая синтез геллертовского дидактизма и лафонтеновской поэтичности.

Таким образом, басня Немцевича представляет собой синтетическое произведение, соединяющее античную басенную традицию (через посредство Биерната), классицистическую изысканность Лафонтена и просветительский дидактизм Геллерта. Это делает её характерным образцом позднепросветительской литературы, стремящейся к универсальному синтезу национальных и общеевропейских традиций.

Структура и композиция

Басня делится на три четко выраженные части. Экспозиция (строки 1-6) представляет парадоксальную ситуацию: мать одновременно является "matka i macocha" (мать и мачеха) для своих детей. Эта антитеза задает главный конфликт произведения. Немцевич использует прием контраста, характерный для басенного жанра: "Jednego bardzo lubila, / Lecz drugiego ani trocha" (Одного очень любила, а второго ни капли). Лаконичность формулировки усиливает эмоциональное воздействие.

Вторая часть (строки 7-20) развивает тему материнской гиперопеки. Здесь Немцевич демонстрирует мастерство детализации, несвойственное краткой эзоповской басне. Описание материнских страхов ("Byle deszcz maly albo chmura lada") содержит иронию: мать боится не реальной опасности, а воображаемой. Этот прием — гиперболизация мнимых угроз при игнорировании настоящих — станет ключевым для понимания трагического финала. Немцевич тонко показывает психологию гиперопеки: мать создает вокруг любимого сына искусственный мир, защищенный от всех невзгод, но тем самым лишает его способности к самостоятельному существованию.

Введение мифологического образа Зефира ("I zawial Zefir lagodny") отсылает к классицистической поэтике и создает ложное ощущение идиллии, которое будет разрушено в кульминации. Зефир в античной традиции — бог западного ветра, вестник весны и обновления. Его появление в тексте знаменует переход от зимних страхов к весенней беззаботности. Однако эта идиллия обманчива: весна несет не только тепло, но и пробуждение хищников. Таким образом, образ Зефира функционирует как драматическая ирония — читатель, знакомый с басенной традицией, предчувствует катастрофу именно в момент кажущегося благополучия.

Третья часть (строки 21-конец) строится на резком контрасте между идиллической прогулкой и внезапным нападением волка. Немцевич использует технику драматического ускорения: "Wilk zarloczny z boku wpada. / Strach okropny: matka blada". Короткие фразы, обилие глаголов действия создают эффект стремительности событий. Ритм текста меняется: вместо плавного повествовательного течения возникает рубленая, прерывистая речь, имитирующая панику. Двоеточие после слов "Strach okropny" создает паузу, усиливающую драматическое напряжение — это момент, когда мать должна принять решение.

Кульминационная фраза "Nakoniec calosc zycia wlasnego przemogla" (наконец целостность собственной жизни победила) занимает центральное положение в композиции и является философским ядром произведения. Немцевич не говорит "эгоизм победил" или "страх оказался сильнее любви" — он использует абстрактное понятие "ca;osc zycia" (целостность жизни), что придаёт действию матери не моральную, а почти экзистенциальную мотивировку. Это не выбор между добром и злом, а столкновение двух инстинктов: материнского и самосохранения. Победа второго трагична, но неизбежна.

Финал басни построен на контрасте судеб двух братьев. Краткость финальных строк ("Sam wskoczyl na dab i zycie ocalil") после развёрнутого описания гибели фаворита создаёт эффект нарочитой сухости, подчёркивающей простоту и естественность спасения младшего. Ему не нужны драматические усилия — он просто делает то, к чему приучила его жизнь: полагается на собственные силы.

Психологизм и социальная проблематика

Ключевая особенность басни Немцевича — психологическая достоверность поведения персонажей. Мать действует не по логике басенного аллегоризма, а по законам реальной психологии: в момент смертельной опасности инстинкт самосохранения оказывается сильнее материнского чувства. Фраза "calosc zycia wlasnego przemogla" (целостность собственной жизни победила) — философский центр произведения. Немцевич не осуждает мать прямо, но показывает трагическую иронию ситуации: слепая любовь оборачивается предательством.

Это психологическое наблюдение выходит за рамки традиционной басенной дидактики. Немцевич не утверждает, что мать плоха или что она виновата в гибели сына. Он показывает конфликт между социальной ролью (мать должна защищать детей) и биологическим императивом (организм стремится сохранить себя). В момент кризиса социальное уступает биологическому — это не порок, а трагедия человеческой природы.

Образ младшего сына также психологически мотивирован. Он сильнее не вопреки, а благодаря своей судьбе: "Wlasnym silom zostawiony, / Dlatego moze od brata zreczniejszy / I przytomny i silniejszy". Немцевич формулирует просветительскую идею о пользе трудностей для формирования характера, предвосхищая педагогические концепции Руссо.

Жан-Жак Руссо (1712-1778) в трактате "Эмиль, или О воспитании" (1762) развивал теорию естественного воспитания, согласно которой ребёнок должен развиваться в условиях, приближенных к природным, преодолевая трудности собственными силами. Руссо критиковал аристократическое воспитание за изнеженность и оторванность от реальной жизни. Его идеал — свободный человек, закалённый испытаниями и способный к самостоятельному существованию.

Младший сын в басне Немцевича — воплощение этого идеала. Он "mokl na deszczu, na sloncu sie palil" (мок под дождём, обжигался на солнце) — то есть прошёл естественную школу жизни, которую Руссо считал необходимой для формирования сильного характера. Отсутствие материнской опеки оказывается благом, ибо позволяет развиться природным способностям. Это не просто басенная мораль о пользе умеренности, а философская концепция, утверждающая ценность автономии личности.

В социальном плане басня читается как критика аристократического воспитания. Старший сын назван "Ma;piego rodu nadzieja i chluba" (надежда и слава обезьяньего рода) — эта формула пародирует дворянскую риторику о "надежде рода". В польской шляхетской культуре XVIII века понятие "rodu chluba" (слава рода) имело ключевое значение: наследник должен был продолжить традицию, сохранить честь фамилии, приумножить богатство. Вокруг него концентрировались все семейные надежды и ресурсы.

Немцевич показывает оборотную сторону этой системы: чрезмерное внимание к наследнику делает его беспомощным. Изнеженность, культивируемая в высших сословиях, делает их представителей неспособными противостоять реальным опасностям. Это особенно актуально в контексте истории Польши конца XVIII века: разделы Речи Посполитой (1772, 1793, 1795) современники часто объясняли именно моральной деградацией шляхты, утратившей воинские и гражданские добродетели предков.

Младший же сын, лишенный привилегий, оказывается жизнеспособным — эта мысль созвучна демократическим настроениям эпохи. В контексте польской истории это можно интерпретировать как веру в жизненные силы народа, который, в отличие от выродившейся аристократии, сохранил способность к сопротивлению и выживанию. Такое прочтение делает басню не просто нравоучительным текстом, но политической аллегорией, что было характерно для просветительской литературы эпохи кризиса польской государственности.

Язык и стиль

Немцевич мастерски сочетает высокий и низкий стили. Мифологические образы ("Zefir"), книжная лексика ("wzgardzony", "przytomny") соседствуют с разговорными выражениями ("ani trocha", "dosc smialo"). Эта стилистическая разнородность создает эффект живой речи, приближая басню к народному рассказу.

Высокий стиль проявляется в использовании поэтических перифраз и мифологических образов. Весна обозначена не прямо, а через образ Зефира — это характерный приём классицистической поэзии, отсылающий к античной традиции. Выражение "cudo swiata" (чудо света) применительно к обезьяньему детёнышу создаёт комический эффект несоответствия высокого стиля низкому предмету — это техника mock-heroic (ложногероической поэмы), часто используемая в басне для создания иронии.

Низкий стиль представлен разговорными оборотами и просторечиями. Фраза "ani trocha" (ни капли) — разговорное выражение, придающее тексту интонацию устного рассказа. Глагол "wpada" (вваливается, врывается) вместо нейтрального "pojawia sie" (появляется) создаёт эффект внезапности и усиливает драматизм. Эпитет "zarloczny" (прожорливый) применительно к волку — фольклорная формула, характерная для народных сказок.

Стилистическое разнообразие выполняет не только эстетическую, но и смысловую функцию. Высокий стиль используется при описании иллюзорного благополучия (весна, материнская любовь), низкий — при столкновении с суровой реальностью (нападение волка). Таким образом, смена регистров отражает движение сюжета от идиллии к трагедии.

Ритмическая организация текста основана на вольном ямбе с чередованием парных и перекрестных рифм. Такая метрическая свобода позволяет автору избегать монотонности и создавать интонационное разнообразие. Особенно выразительны короткие реплики в кульминационной сцене: "Strach okropny: matka blada" — двоеточие создает паузу, усиливающую драматизм.

Вольный ямб (неравносложный стих с ямбической основой) был характерен для польской басенной традиции XVIII-XIX веков, восходящей к французским образцам (Лафонтен также использовал vers libres — свободный стих с нерегулярным чередованием строк разной длины). Эта метрическая свобода позволяет имитировать интонации живой речи, избегая механического однообразия силлабо-тонического стиха.

У Немцевича чередуются строки разной длины: от коротких четырёхстопных ("Lecz drugiego ani trocha") до развёрнутых шестистопных ("Matka, nan patrzac wzrokiem pe;nym wdzieku"). Это создаёт ритмическое разнообразие, соответствующее смене эмоциональных регистров: короткие строки передают резкость, категоричность суждения; длинные — плавность повествования или растянутость действия.

Рифмовка также варьируется. Преобладают парные рифмы (AA BB), характерные для повествовательной поэзии, но встречаются и перекрёстные (ABAB), создающие эффект незавершённости, ожидания продолжения. Особенно выразительна рифма в кульминационной сцене: "wpada — blada" — точная женская рифма, где совпадение ударных и заударных слогов создаёт эффект эха, усиливающего драматизм.

Мораль и философский смысл

В отличие от классической басни с эксплицитной моралью, Немцевич предпочитает имплицитный дидактизм. Мораль выводится из самого действия, а не формулируется автором. Это сближает его басню с новеллой или притчей. Читатель должен самостоятельно осмыслить парадокс: любовь погубила любимого, а равнодушие спасло отверженного.

Отсутствие прямой морали — принципиальная особенность поэтики Немцевича, отличающая его от традиции Эзопа и Геллерта. В классической басне мораль часто предваряет повествование или завершает его, формулируя общее правило, иллюстрацией которого служит рассказанная история. У Немцевича мораль растворена в самом действии, что требует от читателя активной интерпретативной работы.

Философский подтекст произведения глубже, чем простое предостережение против фаворитизма. Немцевич ставит вопрос о соотношении природы и воспитания, свободы и опеки, индивидуального и социального. Басня утверждает ценность самостоятельности и ставит под сомнение благотворность чрезмерной заботы — мысль, актуальная для просветительской педагогики.

Эта проблематика восходит к античной философской дискуссии о природе (physis) и воспитании (nomos). Софисты утверждали, что человек формируется воспитанием; Сократ настаивал на врождённом знании; Аристотель искал синтез, полагая, что природные задатки реализуются через правильное воспитание. Немцевич, следуя просветительской традиции, утверждает примат естественного развития над искусственной опекой. Младший сын силён не благодаря воспитанию (его не воспитывали), а благодаря свободному развитию природных способностей в борьбе с трудностями.

Однако басня содержит и трагический подтекст. Гибель старшего сына — не только результат неправильного воспитания, но и жертва материнского эгоизма. Мать любила в нём не личность, а проекцию собственных надежд ("nadzieja i chluba"). Когда пришлось выбирать между этой проекцией и собственной жизнью, она без колебаний пожертвовала первым. Это ставит вопрос о природе любви: является ли любовь, служащая самоутверждению любящего, подлинной любовью? Или это лишь форма нарциссизма, обречённая на крах при столкновении с реальностью?

Таким образом, басня Немцевича выходит за рамки дидактического жанра и приближается к философской притче, ставящей экзистенциальные вопросы о свободе, ответственности и подлинности человеческих отношений.

Сравнение с традицией Крылова

При сопоставлении басни Немцевича с творчеством Ивана Андреевича Крылова (1769-1844) обнаруживаются как типологические схождения, так и существенные различия. Оба автора работают в рамках европейской басенной традиции, восходящей к Эзопу и Лафонтену, но адаптируют её к национальным литературным и культурным контекстам.

Крылов, как и Немцевич, использует образ обезьяны (мартышки) как воплощение определенных человеческих пороков. Однако у русского баснописца мартышка — преимущественно комический персонаж, символизирующий глупость, подражательность и легкомыслие. В басне "Мартышка и очки" (1815) она, не понимая назначения очков, пытается использовать их всеми возможными способами, кроме правильного, и в итоге разбивает их о камень. Мораль басни — сатира на невежество, прикрывающееся учёностью: "К несчастью, то ж бывает у людей: / Как ни полезна вещь, — цены не зная ей, / Невежда про неё свой толк всё к худу клонит".

В басне "Зеркало и Обезьяна" (1816) Мартышка, увидев своё отражение, не узнаёт себя и начинает насмехаться над "кумой", не понимая, что критикует собственные недостатки. Крылов использует этот сюжет для критики человеческой склонности замечать чужие пороки, не видя своих: "Чем кумушек считать трудиться, / Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?"

У Немцевича обезьяна-мать — фигура трагическая, способная на подлинное, хотя и неразумное чувство. Она не глупа и не смешна — она несчастна. Её любовь к старшему сыну искренна, но губительна. Это психологическая сложность отличает польского автора от крыловской традиции прямолинейного аллегоризма, где каждый персонаж воплощает один порок или одну добродетель.

Стилистически Крылов тяготеет к народной речи, обильно используя просторечия, поговорки, диалектизмы. Его басни часто строятся на диалогах персонажей, что создает эффект театральности. Например, в басне "Ворона и Лисица" (1808) весь текст построен как драматическая сцена с репликами персонажей. Лисица говорит изысканным, льстивым языком: "Голубушка, как хороша! / Ну что за шейка, что за глазки!" — а мораль формулируется автором в финале: "Уж сколько раз твердили миру, / Что лестность гнусна, вредна; но только всё не впрок, / И в сердце льстец всегда отыщет уголок".

Немцевич более книжен, его язык ближе к классицистической норме, хотя и не лишен разговорных элементов. Если Крылов мастерски воспроизводит интонации устного рассказа, то Немцевич скорее пишет басню как малый эпический жанр, где повествовательность преобладает над драматизмом. У польского автора нет прямых диалогов персонажей — всё передаётся через авторское повествование, что создаёт эффект большей дистанции между читателем и действием.

Принципиальное различие касается морали. Крылов обычно формулирует её эксплицитно, часто в начале или в конце басни, используя афористические обобщения. Его мораль всегда ясна и однозначна. Например, в басне "Лебедь, Щука и Рак" (1816): "Когда в товарищах согласья нет, / На лад их дело не пойдет, / И выйдет из него не дело, только мука". Эта формула предваряет повествование и задаёт рамку интерпретации.

Немцевич предпочитает имплицитную мораль: читатель должен самостоятельно извлечь урок из рассказанной истории. Эта особенность сближает его басню с притчей и делает её более открытой для интерпретаций. Читатель может увидеть в басне критику фаворитизма, или размышление о природе материнской любви, или аллегорию политической ситуации в Польше — текст допускает множественность прочтений.

В то же время оба автора разделяют просветительские убеждения о воспитательной роли литературы. И Крылов, и Немцевич критикуют социальные пороки своего времени, используя басню как инструмент морального воздействия. Однако если у Крылова критика часто носит характер бытовой сатиры (осмеяние глупости, невежества, чванства), то у Немцевича она глубже связана с философскими и педагогическими идеями эпохи Просвещения.

Крылов в своих баснях создаёт галерею социальных типов: чиновник-взяточник ("Лисица и Сурок"), бездарный правитель ("Квартет"), невежественный критик ("Осёл и Соловей"). Его сатира конкретна и адресна, современники легко узнавали в персонажах басен реальных лиц и ситуации. Немцевич более абстрактен: его басня обращена не к конкретным порокам, а к общим принципам воспитания и социального устройства.

Таким образом, сравнение с Крыловым выявляет специфику басни Немцевича: психологизм вместо аллегоризма, имплицитная мораль вместо эксплицитной, философская проблематика вместо бытовой сатиры. Эти особенности делают польскую басню менее «классической», но более сложной и многозначной, открывающей путь к романтической трансформации жанра в XIX веке.

Рецепция и влияние

Басня "Malpa i jej dzieci" не получила широкого резонанса в польской критике XIX века, что объясняется общим статусом басенного жанра в эпоху романтизма: басня воспринималась как архаичная форма, уступившая место лирике и роману. Однако включение текста в антологию Игнация Хшановского "Klejnoty poezji staropolskiej" (1919) свидетельствует о признании её художественной ценности в контексте истории польской литературы.

Современная польская литературоведческая традиция рассматривает басни Немцевича как переходное явление между классицизмом и романтизмом. Исследователь Витольд Боровой (Waclaw Borowy, 1890-1950) в монографии "O poezji polskiej w wieku XVIII" (О польской поэзии XVIII века, 1948) отмечал, что Немцевич «сохранял верность просветительским идеалам даже в эпоху торжества романтизма», а его басни отличаются «психологической глубиной, несвойственной традиционному жанру».

Мирослав Климович (Miroslaw Klimowicz) в фундаментальном труде "Oswiecenie" (Просвещение, 1972) характеризует басни Немцевича как попытку синтеза европейской традиции и национальной специфики: «Немцевич стремился создать польскую басню, которая была бы столь же совершенной формой, как басни Лафонтена, но говорила бы о проблемах польского общества».

В русской литературной традиции басня Немцевича оставалась неизвестной до настоящего времени. Отсутствие переводов объясняется несколькими факторами: во-первых, басенный жанр в XIX веке переводился редко, так как считался национально специфичным; во-вторых, творчество Немцевича в целом мало переводилось на русский язык, за исключением его исторических сочинений; в-третьих, в русской литературе существовала собственная мощная басенная традиция (Крылов, Дмитриев), которая удовлетворяла потребность читателей в этом жанре.

Настоящий перевод Даниила Лазько (2026) представляет собой первый опыт введения этого текста в русскую литературную традицию. Переводчик сознательно адаптирует басню к стилистике Крылова, что делает её доступной для русского читателя, но одновременно создаёт определённое напряжение между оригиналом и переводом, о чём речь пойдёт в следующем разделе.

Русский перевод Даниила Лазько

Перевод басни "Malpa i jej dzieci", выполненный Даниилом Лазько в 2026 году, представляет собой попытку адаптации произведения Немцевича к традициям русской басни XIX века. Переводчик сознательно ориентируется на стилистику Крылова и Дмитриева, что проявляется в выборе лексики, ритмической организации текста и введении характерных для русской басни элементов.

Одно из ключевых переводческих решений — замена польского "calosc zycia wlasnego przemogla" русской пословицей "Своя рубашка ближе к телу". Это решение имеет двойственный характер. С одной стороны, пословица делает текст более понятным для русского читателя и вписывает басню в национальную культурную традицию. Крылов активно использовал пословицы и поговорки, делая их органичной частью басенного повествования. Например, в басне "Волк и Ягнёнок" (1808): "У сильного всегда бессильный виноват" — эта формула стала пословицей благодаря Крылову.

С другой стороны, замена несколько упрощает философский смысл оригинала. У Немцевича речь идет о "calosci zycia" (целостности жизни) — понятии, имеющем философский оттенок. Это не просто эгоизм или инстинкт самосохранения, а стремление организма сохранить свою целостность, своё бытие как таковое. Польское выражение абстрактно и почти экзистенциально; русская пословица конкретна и бытова. Она означает: личный интерес превыше всего, каждый прежде всего заботится о себе.

Однако в контексте басенного жанра это упрощение оправдано. Басня адресована широкой аудитории и должна быть понятной без философских комментариев. Пословица "Своя рубашка ближе к телу" мгновенно считывается русским читателем и точно передаёт практический смысл ситуации: мать выбрала собственное спасение, пожертвовав ребёнком. Кроме того, введение пословицы создаёт эффект народной мудрости, что соответствует басенной традиции превращать частный случай в общее правило.

Введение прямой речи ("Ах, ветер так колюч!"), отсутствующей в оригинале, характерно для крыловской манеры и усиливает драматизм повествования. У Немцевича мать просто "дрожит над ребёнком"; у Лазько она говорит, выражая свои страхи словами. Это превращает внутреннее состояние во внешнее действие, делает текст более театральным. Крылов часто использовал этот приём: в басне "Стрекоза и Муравей" почти весь текст — диалог персонажей, что создаёт эффект драматической сцены.

Однако введение прямой речи в данном случае меняет характер образа. У Немцевича мать молчит — её тревога передаётся через действия (прижимает к груди, укутывает). Молчание подчёркивает интимность материнской заботы, её невербальный характер. У Лазько мать говорит, и её речь звучит несколько комично ("Ах, ветер так колюч!") — это уже не трогательная забота, а гротескная гиперопека. Переводчик сознательно усиливает иронический регистр, приближая текст к сатирической басне Крылова.

Метафора "А волк сожрал её весну" вместо буквального "faworyta" (фаворита) — удачная поэтическая находка, передающая трагизм ситуации: погиб не просто ребенок, а воплощение материнских надежд. Слово "фаворит" в русском языке имеет несколько иной оттенок, чем в польском: это придворный, пользующийся особым расположением монарха, или любимец публики. Применительно к ребёнку оно звучало бы излишне книжно и искусственно.

Метафора "весна" многозначна. Во-первых, это отсылка к контексту: действие происходит весной, когда "Zefir lagodny" (ласковый Зефир) принёс тепло. Во-вторых, весна — символ юности, начала жизни, надежд на будущее. В-третьих, для матери сын — это её будущее, продолжение рода, то есть её личная "весна". Таким образом, краткая метафора "сожрал её весну" концентрирует несколько смысловых пластов, что характерно для поэтического языка.

Переводчик также добавляет финальную строку "А баловня — спасти никто не смог", отсутствующую у Немцевича. Это делает мораль более эксплицитной, приближая текст к крыловской традиции. У польского автора басня заканчивается спасением младшего сына: "Sam wskoczyl na dab i zycie ocalil" (Сам вскочил на дуб и жизнь спас). Читатель должен сам сделать вывод о судьбе старшего. Лазько формулирует этот вывод прямо, создавая симметричную концовку: один спасся — другой погиб.

Добавление финальной строки выполняет несколько функций. Во-первых, оно создаёт рифмованное двустишие "сберёг — смог", которое звучит как афоризм и легко запоминается. Во-вторых, оно усиливает контраст между судьбами братьев, делая мораль более наглядной. В-третьих, оно вписывает текст в традицию русской басни, где финальное обобщение — норма жанра.

Однако это решение несколько противоречит авторской установке на имплицитный дидактизм. Немцевич сознательно избегает прямых формулировок, предоставляя читателю самому осмыслить парадокс. Лазько делает мораль эксплицитной, что упрощает текст, но делает его более доступным. Это классическая переводческая дилемма: верность оригиналу или адаптация к ожиданиям целевой аудитории.

Ритмическая организация перевода основана на вольном ямбе, что соответствует оригиналу. Лазько сохраняет метрическую свободу Немцевича, чередуя строки разной длины и создавая интонационное разнообразие. Рифмовка преимущественно парная, с редкими перекрёстными рифмами, что также соответствует структуре оригинала.

В целом перевод Лазько представляет собой не столько точное воспроизведение оригинала, сколько его творческую адаптацию, создающую русский эквивалент польской басни. Переводчик стремится не к буквальной точности, а к функциональной эквивалентности: его текст должен восприниматься русским читателем так же, как оригинал воспринимался польским. Это вполне соответствует традициям поэтического перевода басен, где адаптация к национальному литературному контексту важнее дословной точности.

Классическим примером такого подхода служат переводы басен Лафонтена, выполненные Иваном Дмитриевым в начале XIX века. Дмитриев не переводил дословно, а создавал русские версии французских басен, адаптируя их к русскому культурному контексту, меняя реалии, вводя русские пословицы и поговорки. Его басни воспринимались современниками не как переводы, а как оригинальные произведения русской литературы.

Лазько следует этой традиции, создавая текст, который функционирует в русской литературе как самостоятельное произведение, сохраняющее связь с оригиналом, но адаптированное к иной культурной среде. Его перевод можно назвать «переводом-адаптацией» или «творческим переводом», где переводчик выступает не просто как посредник между языками, но как соавтор, пересоздающий текст для новой аудитории.

Заключение

Басня "Malpa i jej dzieci" — значительное произведение польской литературы эпохи Просвещения, соединяющее античную басенную традицию с современными автору философскими и социальными проблемами. Немцевич создает текст, который функционирует одновременно как дидактическое произведение для широкого читателя и как философская притча для образованной аудитории.

Психологическая сложность персонажей отличает эту басню от традиционного басенного аллегоризма. Обезьяна-мать не просто воплощение порока (как в классической эзоповской басне), а трагическая фигура, чья искренняя, но неразумная любовь оборачивается гибелью любимого. Младший сын не просто положительный персонаж, а живое воплощение просветительской идеи о пользе трудностей для формирования характера.

Социальная острота проблематики делает басню актуальной для эпохи кризиса польской государственности. Критика аристократического воспитания, порождающего слабых и беспомощных людей, читается как предостережение обществу, утратившему гражданские добродетели. В этом контексте басня выходит за рамки частной семейной истории и приобретает характер политической аллегории.

Стилистическое мастерство Немцевича проявляется в синтезе высокого и низкого стилей, классицистической изысканности и народной простоты. Использование мифологических образов (Зефир) и разговорных выражений ("ani trocha") создаёт стилистическое напряжение, отражающее конфликт между идиллическими представлениями и суровой реальностью.

Имплицитная мораль, отсутствие прямых авторских формулировок делают басню открытой для множественных интерпретаций. Читатель может увидеть в ней критику фаворитизма, размышление о природе родительской любви, иллюстрацию педагогических идей Руссо или политическую аллегорию. Эта многозначность выводит текст за рамки традиционного басенного жанра и сближает его с философской притчей.

Сравнение с творчеством Крылова выявляет специфику польской басенной традиции: психологизм вместо прямолинейного аллегоризма, трагизм вместо комизма, имплицитная мораль вместо эксплицитной. Эти особенности делают басню Немцевича переходным явлением между классицизмом и романтизмом, сохраняющим просветительский дидактизм, но усложняющим его психологической и философской проблематикой.

Перевод Даниила Лазько представляет собой первый опыт введения этого текста в русскую литературную традицию. Переводчик создаёт не дословную копию, а функциональный эквивалент, адаптированный к традициям русской басни XIX века. Использование пословиц, введение прямой речи, добавление финальной строки — всё это приближает текст к стилистике Крылова, делая его понятным и органичным для русского читателя.

Басня "Malpa i jej dzieci" заслуживает внимания не только как памятник польской литературы эпохи Просвещения, но и как произведение, ставящее вечные вопросы о природе любви, свободе и ответственности, о соотношении природы и воспитания. Её актуальность не ограничивается исторической эпохой создания — проблемы, поднятые Немцевичем, остаются значимыми и для современного читателя.