Глава 5

— Розовый Фоменко, дитя заката.
Розовый Фоменко, ты танцевал когда-то…

Даже сам великий Дос Пассос, наверное, не смог бы в двух словах накидать этот бар, настоящая эстетика всех цветов, наука о словах, обозначающих цвета пришла в Америку из Японии, корни. Итальянцы всегда знали, что делали, именно с них началась средневековая эпоха Возрождения. Конечно, подобные заведения предназначаются для того, чтобы в них бухали-подбухивади, а не мымрили друг другу что-то за чашкой кофе, но на самом деле они масштабно гораздо нечто большее, спиртное здесь инструмент для душевного общения при соответствующей обстановке, ритуал, церемония, в которой самую большую роль играют интерьер, цвет и свет, способ смотреть на мир, сицилийцы передают свои традиции другим, а не сочиняют, верят в старину и живут ей, а не играют или придумывают, посмотрите и на их кухню, тысячи рецептов, сотни приправ и способов готовки, еду всегда создавала мафия, собственно их вера, по утрам первые лучи солнца окрашивают горы на острове в красно-фиолетовый цвет с оттенком малинового, с малиновой окантовкой, постепенно переходящей в розовый «заря над морем», все стены и потолок были такого цвета, мраморный чёрный пол, совершенно чёрный, барная стойка отделана алым деревом, алым с белым, что не могло не вызывать восхищения даже у американцев, нации, у которой природа преобладает над культурой, по большей части им недоступный, не могут отличить ямбы от хореев, итальянцам духовную опору даёт темперамент, который хорошее воспитание позволяет скрывать, притворяться сдержанными, когда сицилийской братве сделали что-то нехорошее, она ответит:

— Это все копейки! — Мелочи (ночью вас убьют). — Меня убьют, меня убьют… — бормотал какой-то тип у левой стойки, пространство сзади самого бармена (общий срок отсидок 17 лет) было заставлено разными бутылками и бутылочками, плошечками, некоторые перевёрнуты в специальных держалках, общая стоимость всего невероятна, иным напиткам по 100-200 лет, а охраны нет, такой пещере она не нужна, Люди охраняют себя сами без всякой посторонней помощи, нередко за стойкой сидели и переодетые сотрудники из-через-дорогу всяко, опасаться было нечего. Армян несколько опешил, слева от них двое пожилых крепких мужчин говорили по-украински.

— Ти все-таки прийшов, — говорил один. Второй подивився на нього поверх окулярів.

— А ти все-таки постарів!

— Не починай?

— Я ще нічого не починав.

— Двадцять років не бачилися, а ти з першого слова про старість.

— Бо двадцять років — це багато.

— Для кого як.

— Для тебе, мабуть, ні. Ти ж завжди жив так, наче завтра тебе не стосується. — Первый усміхнувся.

— А тебе стосується?

— Тепер уже так!

— Чого?

— Завтра!

— Ти що, Філозовым став?

— Ні. Просто втомився бути дурнем.

— Пізно.

— Знаю. — Второй налив собі горілки, але першему чарку не подав.

— Не п’єш?

— Уже ні.

— Зовсім?

— Майже.

— А раніше?

— Раніше я багато чого робив.

— Правильно. Через це ми й сидимо зараз тут. — Второй помовчав.

— Ти знав про Ровнера? — Первый перестав усміхатися.

— Про що саме?

— Не грайся.

— Я не граюся.

— Тоді відповідай.

— Коли ти навчився ставити запитання таким голосом?

— У тюрмі.

— Зрозуміло.

— Що тобі зрозуміло?

— Що двадцять років тобі пішли на користь.

— А тобі?

— Мені? — Первый подивився у вікно.

— Мені вони пішли боком.

— Ти міг сказати це раніше.

— Міг.

— Чому не сказав?

— Бо тоді ти був молодий.

— А зараз?

— А зараз ти старий.

— Ми з тобою однолітки.

— Саме тому я й кажу, що ти старий. — Второй тихо засміявся.

— Ти нічого не змінив.

— А ти змінився.

— У чому?

— Раніше ти боявся смерті.

— А тепер?

— Тепер ти боїшся, що вона нічого не змінить. — Второй поставив склянку на стіл.

— За Ровнера.

— Я сказав, що не знаю.

— Ти завжди так відповідав.

— І що?

— Нічого. Просто цього разу я тобі не повірю. — Первый подивився йому прямо в очі.

— Тоді навіщо прийшов?

— По правду.

— Правду?

— Так.

— Дэйве, якби ти справді хотів правду, ти б не повертався сюди через двадцять років.

— А навіщо б я повернувся? — Второй підсунув до нього пляшку.

— Значить, ти щось згадав. — Первый не торкнувся горілки.

— Я не забував.

— От і вся різниця.

— Між чим?

— Між людиною, яка вижила, і людиною, яку залишили живою. — У барі на мить стало тихо. Все слушали.

— Хто мене залишив живим? — запитав первый. Второй підняв склянку.

— Оце, старий, і є правильне запитання.

— А відповідь? — Исповедь.

— Відповідь тобі не сподобається.

— Мені вже давно нічого не подобається.

— Тоді, може, ти нарешті готовий її почути. — Они вышли. (См. А. Ивановский, криминальный роман про Люберцы «Возвращение»)

— Как мочитесь? — обратился к ним представительный представительный мужчина в простой, неброской одежде, синей тёплой толстовке и коричневых верблюжьих брюках, тихо спрятавшийся от неоновых ламп за дверью за небольшим столиком, было видно, он отдыхал, итальянец или испанец, белый, лицо цвета разрумянившегося от вина, зелёная влага винных дрожжей освещала днище его стакана, пил вермут, слегка усталое и бледное непонятно от чего лицо в общем смотрелось изысканно-утончённым, рубашка у него была спине-зеленой, так описывают цвет морских волн и самые молодые сосны, те, что недавно проросли.

— Пожалуйста, — бармен подал ему на стол только что нагретый и вскипяченный липовый мёд, необходимо, чтобы он стал вязким, с орехами и албанской водкой, когда в Италии мёд варят на небольшом огне, он приобретает желтовато-белый оттенок, в древности каждая крупинка такого мёда стоила десять золотых цехинов. «Из централа, — догадался Ара, толкнул в бедро Стению, прикуси язык! — Сейчас спросим?»

— И вот они поехали в Панаму за деньгами, четыре больших ящика, коробки с фальшивыми, за 300$ дают 100$ настоящих, приехали, а они оказались настоящими! Ящики, 2 000 000$ настоящими деньгами, и им их отдают!

— Деньги?

— Ящики! Какие-то хребты ужаса! Ограбили там какой-то банк, всех убили, деньги номерные, отдают по цене фальшивых, по телефону не сказали, звонят в Америку… Старший им, зачем нам кровавые деньги, нам нужны фальшивые, уговор! — Какие-то пацаны выборматывались справа от них. 

— Мочитесь в каком смысле? — спросил Ара. — Отойти посцать или кого-то мочить? Мы советские, у нас «мочка» значит драка.

— Завидую всем, кто когда-либо жил в России, а значит и вам, — ответил мужчина. — Самая преступная страна! Я с одним сидел, погоняло Узбек из бригады Пети, мой дом там, — незнакомец ткнул через себя в направлении зеленовато-желтой внизу вначале, светло-зеленой у потолка двери-стены большим пальцем левой руки, — манхэттенский Ди Си, там живу, сюда на минуту вышел, как хорошо! У нас можно иногда выходить, только надо потом вовремя вернуться. 

— А мы к вам наладились, расшиваемся! Кое в чем тут уже поднаторели, — Армян скосил продолговатые почти семитские глаза на карман с кобурой под пиджаком. 

— Это вам не надо, — спокойно ответил серьезный Человек, — присаживайтесь ко мне! Если знали Узбека, расскажИте? 

— Знали, и очень хорошо, — смеясь, ответила Стения, человек опасный. Сосновая пыльца, если ее только что вытряхнули, нежна, как лицо младенца, цветы сосен появляются на шишках, распускающихся весной с почками один раз в шестьдесят лет, имеют нежно-желтый цвет, тычинки подобны кукурузе, мафиози заказал шампанского, лёгкого, как сосновые цветы, осыпавшиеся золотой пудрой, густого, словно пропитанный влагой столетний мох, напоминающий прозрачную парчу, ставшего средним между белым и желтым цветами, метафорой томительной надежды на чудо и свершения ваших самых потаенных грёз и надежд.

— Я всегда стремился на ПЛС, — сообщил Армян, — пожизненное лишение свободы! Не в смысле Чикатило, нашего педофила-маньяка, Узбек вам, наверное, о нём рассказывал, а специально, мой дом тюрьма, например, принять участие в каком-то масштабном ограблении, стрелять из банка в полицию, чтобы судья от души всем раздал «пыжиков», кто выжил, я сам сидел, тюрьмы не боюсь. Пожизненное прекрасно, угрелся, заперли за семи дверями, здоровый мужской коллектив, свет есть, вода есть, тепло дают, кормят, тренируйся, пиши, читай книги, развивайся, занимайся самообразованием, помогай Людям решать вопросы, это жизнь, где все ясно, а тут, — армянин оглянулся через свою спутницу тоже к двери, — непонятно, что! Мы приехали сюда найти Шаха, наёмного убийцу, не подскажете, где найти его? 

— Принеси жареного фазана, — приказал серьезный мужчина, бартендер испарился, можно сказать, лесной фазан носитель всей сицилийской хроматографии, перья содержат пять её основных цветов, синий,  желтый, красный, белый и чёрный, серый с синим). — Понимаю, — кивнул он. — Биография любого киллера кладезь, который едва ли вычерпаешь за одну жизнь, превращают для своих клиентов желать в мочь, трудятся огонь из-под ружей, она и должна быть источником ваших дальнейших людских деяний, есть в Нью-Йорке такой, погоняло Киллер, а зачем? — Стения в двух словах накидала дону информацию за Петю, стараясь гофрить самыми простыми и понятными выражениями, попадая русским английским скорее в смысл, итальянец внимательно её выслушал. Все иделоги преступного мира превосходные собеседники, чуткость ко многому обязывает
— Если нет реки, откуда там взяться рыбе, — наконец произнёс он. — Узбек говорил, он служил в Афганистане, этот армянин был его командир? Ищите американских «афганцев», тех, кто воевал против вас, прошёл Панаму или Кувейт, точно давно его обнаружили, найдёте, только Петра вашего в живых нет давно, Узбек его убил! Ссора в ресторане.

— Говорил, что не убивал.

— Да. Но убил, ножом ударил! А кто еще? Интересно, вы меня встретили, судьба, расскажите за Маями, кто такая Мэри?

— Все равно было два Петра, я прав, — в конце сказал Армян.

— Два, — печально подтвердила Стения, вас никто не обманывал. — Что делать будем? Если один был как бы настоящий? И где тот другой?

— Вопрос, ствол дайте мне, занесу с собой в СИЗО, сколько стоит, покупаю, —итальянец положил на стол пухлое кожаное портмоне.

— Стения, отдай ему свой, — Армян не шутил, — тебе не надо, смотрите, вот номерной знак, тут год выпуска, нигде не зарегистрирован, и еще, — армянин вынул из кармана вторую обойму, — свою давай, — Стения достала свою, — три обоймы устроит? Русские своих греют. 

— Подогрели от души, — поблагодарил дон, — я по-вашему считай тоже Вор, и вам теперь обязан, просите, что хотите! Если надо, найдёте, какие проблемы?! Правды о вашем Пете вы теперь не узнаете, а оно вам нужно? Какая разница, кто из них вор, работайте в Калифорнии от меня! У нас тут такая тема, вы используете меня, а я вас, все нормально, каждый доволен, вы же далеко от своей Москвы, многое можете, взять кого, украсть, отвезти к нам, со временем о вас все узнают, выбор. Ты мне понравился, — закончил авторитет, — проводи меня домой, а ты пока побудь здесь, миа прима, — спортсменка с удовольствием доедала жаркое, — можешь и моё, — кивнул дон, аппетита у него совсем не было.

«Гиви узнает, вздыбанет, мало не покажется, — думал Ара, провожая дона до ворот изолятора, — надо бы по-хорошему: найти Киллера, если здесь Изя и Арсен, их с собой.» Вернувшись назад в камеру с оружием, итальянец знал, что ему надо делать, вперед и качнуть плечами, нога сама встанет, после организации вооруженных беспорядков на корпусе собрать бригаду и быстро во Флориду, Мэри с казино на дороге не валяются.

Конец пятой главы