Глава 5

«Только студенты наша надежда. Студенты и те, кто отсидел уже.»
Пожизненно осУжденный заключенный Никита Тихонов

— Ты вот что сделай, — сказала Таня Студенту, — я тебя попрошу, сооруди бригаду из трёх человек, у которых есть машины, возьми Папу, Гошу, надо поездить по домам, привезти прогульщиков в спортзал, тех, кто не сдал зачеты, объясните им прыгалками, вот тебе адреса! — Просто так отчислиться с факультета журналистики было невозможно, сумел писатель-литератор Олег Дивов после армии, цена, которую он за это заплатил, была велика, квартира на метро «Белорусская» в пользу ассирийцев, оставленная ему в наследство родным отцом, и то еле отпустили, побоялись, бывший муж дочери пресс-секретаря СВР. — А то получается, хочу хожу, хочу нет!
 
— У некоторых справки от врача будут, — заметил он ей, она рассердилась.
 
— Симулянты! Не обращай внимания, руки за спину, в машину и ко мне, из журфака не уходят! В попу не надо, у нас всё-таки тут народ не уголовный.
 
— Ясно, — сказал Студент.
 
— В общежитии на улице Шверника порядок блюдёт оперотряд, красный ход, делают то же самое, в самом здании у нас в «бурсе» чёрный, туда не соваться.
 
— В попу?
 
— Да ну тебя, скорее! Засурский недоволен, двое иногородних заявление на стол положили по собственному желанию, не хотим учиться, учиться — будут все! Учение есть свет, а не учение тьма, не бояться за себя, пострадают семьи, я им дам, мы хотим домой, в СИЗО поедут! На военной кафедре им устроят дедовщину.
 
— Дед советской армии, — Студент засмеялся, — я своих ещё возьму парочку с раена, все будет в лучшем виде! — Таня перешла на шёпот, при котором она была особенно красива, звук и краска, цвет помады ее губ вскричали смыслом.
 
— Роспись из Польши прилетел, он теперь пан Анжей, такой прикид, сегодня в семь у входа в «Золотой Остап» к Арчилу, он там проставляется, только чтобы приехали все! Не спускайте этим студентам! Вы там с ними построже, от ореховских подъедет — пока живой… — Гаврилин. «Сел дед, поел дед, вспотел дед, спросил дед, скоро ли обед?» Дед Хасан.

— Заберут всё, — пообещал Студент, — перекоординируют, понял, в семь, Гаврилина встречал, служил в ВДА, собирались в ДК на « Автозаводской», — не были на паре, мы вам дадим, увидите сермяжную жизнь «ин стату насценди» , абитуриенты любого ВУЗа как известно, растут как овощи, одни готовы, другие не желают дозреть в этом огороде, сиди у моря , жди погоды иногда месяцами, учебная часть же рвет и мечет, грозят, документы заберем, фактически предатели, если хочите быть успешными, выдать дипломов по окончании курса через пять лет надо столько же и тем же, кто на первом курсе на какой факультет поступил, остальное себе на голову, нарушишь, вас не просто уволят, можете исчезнуть, место инспектора в американских деньгах стоил за миллион, большинство в сем деликатном пункте отдавались халтуре, кто, в  самом деле, проверит, Татьяна была правдива, никакой самодеятельности как в армии, не можешь быть журналистом или журналистом-международником, научим, не хочешь, заставим, методы убеждения самые конкретные, из преподавателей, даже профессоров просто так тоже никто не увольнялся, только если нету претензий от коллег, она была счастлива, все ее сомнения стали убраны внутрь жеста, с каким разрезают напополам цыпленка, Студент показал его прежде, чем покинуть их кабинет, расположение, отношения, положение, за эти дни сильно переутомилась и чуть не засрала Костю, придав его в шикарной, одинокой супружеской постели своим телом, тонким, но сильным, могла рожать еще, вырастет, будет учиться на факультете журналистики, и учиться хорошо, произойдет настоящий художник слова, а не какой-нибудь стрекун, и завидный жених с тремя серьезными квартирами в Париже, Тбилиси и Москве (потом в Мексике).

— А что ты сейчас читаешь?

 — «Кражу» Астафьева про детдомовцев, Виктор Астафьев, пишет хорошо. — Поедем их воспитывать, из изъебство всплывет дальше, в е ходят на лекции, а вы нет, лучше всех? Таня стала прямо, как Петя в своей манере, тож поручения раздавал, туда приезжай за час, там магнит на дверь поставь, потом встреться с Человеком, забери у него ствол, тебе передаст, ну и он сегодня даст несколько кулаками, причем смачно, свалить по-тихому у отказников не получится, явка обязательна.

… — Смотрим, одному душману оторвало обе руки, одна ещё сжимает автомат, наш «калашников» … Он ничком вниз на камне лежит, лысом, как залупа, наверное, полз к ним, умер от потери крови, жизнь кончилась, Сидоренко эту руку в часть забрал, с автоматом засушил, смотрите, как надо оружие любить, каждый из новобранцев ее поцеловал, клятву дал, то есть, как целуют саблю! — Видно было, Шах рассказывал не для удовольствия, а предостерегающе-строго, погружая Бэби в мир афганцев.
 
… — Давайте вперёд, — негромко ворчал капитан на свой взвод, — отдыхать будете в дисбате! — Казармы комендантской роты были перед зданием военной комендатуры, снайпера, отделение жили на третьем, самом верхнем этаже, на ночь закладывали дверь шваброй, подняться по лестнице и открыть ее со второго было невозможно.
 
— Язычество какое-то, — сказала она, — брррр…
 
— Возможно, — мечтательно-грустно ответил Киллер, с легкой ностальгией вспоминая хорошие дни, отправлял кого-то из тех к Аллаху практически каждый день, — но без Афганистана в параллельном измерении я б не выжил! — «Командиры радовались, и они радовались, у талибов же был концлагерь, а не армия, угроза для всего исламского мира, полуголодный и полураздетый сброд, бесправный и остальными мусульманскими странами кроме такого же Пакистана презираемый, среда, тягуче пропитанная ненавистью ко всему живому, громадна, тяжёлая, угрожающая мощь, слишком огромная и сильная, чтоб в себе усомниться, слишком богатая долларами

американцев, чтобы ценить человеческие жизни, слишком авторитетная из-за обилия различных полевых командиров вроде Массариха, чтобы быть свободной, когда Советский Союз заставили с помощью давления уйти из страны в 1989о году, в ней мгновенно наслало средневековье, Полковник поэтому на Арбате пошёл в бандиты, создал собственную бригаду и разбогател, отомстить правительству за бесполезную гибель своих ребят, и Боцман», — карие задумчивые глаза Шаха неотрывно смотрели над догорающие угли камина, карие, веселые и подвижные глаза Ребёнка смеялись.
 
— Или без тюрьмы? Этот… Владивосток?
 
— В тюрьму хотят только дураки, себе не принадлежишь, звонком и освободился! — О жестокости, мародерстве, дедовщине своей армии тоже ей рассказывал, Беридзе в кабинете у начмеда себе опиум колол, не зная, как точно будут военные термины по-английски вроде защитного щитка на скорострельней пушке того или иного калибра, показывал в русском атласе стрелкового оружия, понимала. Он предлагал Бэби заглянуть внутрь афганской войны, случись она много лет назад до Великой Отечественной, такой же незаметной, как финская.
 
— А у нас одна колбаса в классе влюбилась в мужчину старше ее, он ей изменял, плакала, ревновала, он ее в спальне ремнём как-то отходил… — Что ты, бля, поднимаешь на меня тон такой, а, и не перебивай! Бзик?!... влюбилась ещё больше! Взяла и отравила всех его любовниц, подруг, родных, чтоб ей не мешали, он заплакал, дура! Разве из-за этого стану больше тебя любить?! Бросил ее совсем, уехал в другой город, а ее сбила машина на хайвее, были соревнования. Так и кончилась их любовь! Он родом из Чикаго был, там родился, Чикаго хороший город, — сказала Бэби.
 
— Комсомольцев в Движении не любил, — признался Шах, — был один такой авторитет на Щелковском шоссе Валентин Толкачев, под Москвой сарай братве целый город построил, ездили учиться в Голландию на фирму «Филипс», хотел делать цветные телевизоры род  атом именем, под офис организовал в Измайлово большой детский сад, в спортзале пытали должников, держали Людей, бывший босс из ЦК ВЛКСМ, высокий такой, видный, измайловские его убили, и правильно.
 
— Я бы его не убивала, — сказала Бэби, — сделала бы так, чтобы он всю жизнь Ленина наизусть учил! Не выучит абзац, не давать ему есть!
 
— Ленина? — удивился Киллер. — 50 томов!
 
— У нас переведены, и конспекты, переводили иммигранты. — Киллер рассказал, владельца большой гостиницы «Метрополь» напротив Кремля графа Александра Ростова, который лишился титула и состояния после революции 1917го, в 1922м году Сталин пощадил, избежав расстрела, суд был в Историческом музее, разрешили жить в бывшей собственной гостинице без права покидать официальную территорию отеля, запретив до конца своих дней оттуда выходить, оказался сослан в чердачную комнату роскошного правого крыла без всякого отопления, взяв с собой из своего бывшего особняка необходимые вещи, чтобы не сойти с ума, хотел с крыши броситься,

следующие 30 лет аристократ бесплатно работал в ресторане отеля официантом, в КГБ улыбались. Его завербовали, дал подписку, каждый день встречал там иностранных дипломатов, сотрудничал, передавал, что они ему предлагали, говорили, какие вещи, у него даже случались с женщинами-разведчицами романы, был знаток вин, через стекло определял, носитель прекрасных манер, вакштаф курил, знал классическую музыку, понимал театр.
 
— Раз сотрудничал, — сказала Бэби, — о таком и говорить не стоит.
 
— Сломали! Не будешь на нас работать, поедешь на настоящее пожизненное, у него в гостинице был открытый счёт, любая еда, напитки, одежда из магазинов внутри бесплатно, праздновал дни рождения, шампанское, икра, торты, дружил с актрисами Сталина, как Любовь Орлова, некоторые специально приходили только за его столик, у него был собственный стол.
 
— Почему не расстреляли?
 
— Коба хотел, чтобы он жил, понимаешь, граф был неплохой поэт, написал стихотворение, которое очень нравится представителям большевистской верхушки, что спасло его, как и Мандельштама, он поэтов любил, товарищ Сталин, сам был поэт, не такой монстр. Кавказец, наказать обоих было надо, умер, оставив все свои дела недоделанным. «Как я прекрасно помню, когда оно пришло к нам тихим шагом, дабы остаться с нами навсегда, мелодия, похожая на горную кошку. И кому же мы сейчас нужны? Точно так же, как и на многие другие вопросы, я отвечу на это, потупив глаза и очищая грушу. Я раскланяюсь и попрощаюсь, и выйду за дверь в тихую радость очередной не теплой и не холодной весны, и знаю я вот что, что мы ищем, находится не среди опавших листьев на Сенатской площади, не в пепле в урнах на кладбище, не в синих пагодах китайских безделушек. Оно не в седельных сумках Вронского, не в сонете ХХХ, первая строфа, не в 27м красном», «Где оно сейчас?», те самые стихи, прокурором был сам Вышинский, на самом деле не его, написано другим, оно значит наша цель, смысл жизни после революции.

— Знаю, — сказала Бэби, — Петя пояснял мне за Сталина, в лагерях молились, ждали его смерти, после стало хуже.
 
— Намного! — Ростов всё-таки иногда выходил летом, когда снаружи ставили столики, обслуживал, хотел поглядеть на солнце, снайпера вели его винтовками из окон первого дома N1 на Тверской, побег совершенно невозможен.
 
— И как все закончилось?
 
— Переправил приёмную дочь в Америку через ваших из Парижа, надел шляпу и ушёл, что дальше, никто не знает, у блатных он не появлялся, можно быть, и выжил, исчез! Как любил говорить, съел чёрное яблоко, начал жизнь сначала.
 
— Как ты!
 
— Я свою жизнь ещё не начинал, подожду лет двести, — Киллер улыбнулся.
 
— Ты горец!
 
— Я новичок, — две фразы из двух их любимых фильмов.
 
Конец пятой главы