Проктолог

Мой мир ограничен обивкой кушетки,
Склонённой спиной в постоянном поклоне.
Я вижу изнанку, где линии редки,
Где жизнь человека как на ладони.
Не в той, что для карт и хиромантов-цыганок,
А в той, что скрывает свой стыд до упора.
И каждый мой день это новый подранок,
Пришедший на суд моего приговора.

Вначале приходят с усмешкой дурацкой,
Мол, доктор, простите за юмор солдатский,
Я сел на огурчик, я съел что-то в "спаре",
Забыв, что вчера задыхался в угаре
От боли, что режет, как лезвие бритвы,
От страха, что больше не будет молитвы
Услышано, бог отвернулся, похоже,
И только вот вы... помогите мне, Боже.

Потом эта маска дешевого фарса
Спадает, и видишь дрожащие руки.
Банкир в дорогом мериносовом шарфе,
Учитель, познавший все смертные муки,
Солдат, что в окопах не плакал ни разу,
Девчонка, что прячет отчаянно слезы.
Они отдают мне последнюю фразу
Своей обороны, болезней угрозы
Сильнее, чем стыд или гордость пустая.
И я становлюсь для них исповедальня.
Здесь правда густая, прямая, простая.
Здесь жизнь и финал экстремально, фатально.

Я помню рабочего с волжского порта,
Ладони как две пересохших земли.
Он тихо сказал: «Мне, сынок, до аборта
Противно, что к вам доктора привели.
Я Волгу-мать видел, и штормы, и беды,
Но чтоб мужику… да вот так… в кабинет…»
А в нём умирали последние деды,
И дедовский гонор, и дедов завет.
И я ему вырезал рак, очень поздно.
Он жал мою руку и скупо рыдал.
Сказал: «Ты, сынок, не смотри на них грозно.
Я жил, как умел, я другим не мешал».

А утром модель с инстаграмной обложки,
Хрустальная девочка, фитнес-богиня.
«Я просто поела немытой черешни».
И лжёт, и дрожит, как на ветке осина.
А там истощение, спазмы, тревога,
Расплата за моду, за кости и славу.
Я с ней говорил очень долго и строго,
Искал на разрушенной жизни основу,
Чтоб хрупкую душу спасти от надлома,
А тело от язвы и страшной блокады.
И это, поймите, не часть меддиплома,
А часть этой странной, нелепой награды.

Вы думали, шутки? «А-ха-ха, проктолог!»
Предмет для анекдотов, стендапов, банкетов.
Но путь мой до жути и труден, и долог,
И я не ищу у вас праздных ответов.
Я тот, кто стоит на последнем пороге,
Где часто кончается вера в удачу.
Я самый невидимый в мире из многих врачей
Я смотрю в темноту, и не плачу.

Я сфинктер судьбы, я привратник здоровья.
Мой скальпель остер, а перчатки крахмальны.
И каждая жизнь, с ее болью и кровью,
Проходит сквозь пальцы мои, и реальна.
И я не о подвигах, нет, не подумайте.
Я просто чиню то, что порвано в спешке.
Вы там, наверху, веселитесь и шутите,
А здесь, в тишине, я снимаю усмешки.

Снимаю, как старый и грязный компресс,
Пропитанный страхом, отчаяньем, ложью.
Весь ваш социальный, блистательный вес
Здесь тает и корчится пойманной вошью.
Я знаю секреты министров и судей,
Что прячут за маской холодного чина
Животный, первобытный ужас, по сути,
И ищут во мне не врача, а мужчину,
Способного молча, без тени упрека,
Взглянуть в эпицентр их боли и срама,
И вынести верный вердикт раньше срока,
Что жизнь это, в общем-то, личная драма.

Я видел такое, о чём не напишут,
Ни в глянце, ни в сводках криминальных газет.
Как тело кричит, но его уж не слышат,
Забыв, что ему всего двадцать лет.
Как старость приходит не с мудростью светлой,
А с тяжестью, гнетом и горькой нуждой.
И просит старик не таблетку заветную,
А просто «побыть пять минут не одной».

Так что, когда в следующий раз соберётесь
За кружкою пива, за шумным столом,
И снова над «доктором этим» смеётесь,
И сыплете шутками, как помелом,
Вы вспомните этот рассказ без прикрас,
О том, что за ширмой, в прохладе врачебной,
Есть мир, где никто не смеётся из вас,
Где каждый ваш выдох и вдох драгоценны.
А я… я поправлю устало очки,
Надену перчатки, включу ярче свет.
Мои пациенты, мои старики,
И юноши, видевшие в жизни рассвет.
Их всех привела ко мне общая мета,
И нет ни стыда в ней, ни тени вины.
Ведь я молчаливый свидетель изнанки у света.
И страж самой тихой на свете войны.