Иван. Возвращение

Ивану было шестьдесят лет, и это ощущалось не как цифра, а как тяжесть в коленях, как скрип в позвоночнике, как сухой привкус во рту, будто он всю ночь жевал старую бумагу. Он прилетел в Москву ранним утром, когда Шереметьево ещё дышало полусонно, лениво выдавливая из себя пассажиров, словно старый тюбик с кремом «Балет».

За двадцать лет скитаний он видел многое: аэропорты, похожие друг на друга, как банки консервированной фасоли; гостиничные номера, пахнущие пылью, хлоркой и одиночеством; женщин, которые называли его Ivan, Jean, Johann, но никогда — Иваном. Он работал кем придётся: переводчиком, сторожем, помощником на стройке, няней для чужих детей и чужих собак. Иногда ему казалось, что он вообще не жил, а просто находился в режиме ожидания, как табло с надписью DELAYED.

Теперь он вернулся.

Он не стал брать такси. Москва должна была начаться снизу. Из-под земли. Из нутра.

Иван спустился в метро.

Чемоданы были тяжёлыми — не по весу, а по смыслу. В одном — одежда, давно потерявшая форму и национальную принадлежность. В другом — деньги, аккуратно разложенные по конвертам, как будто они могли что-то объяснить. Чемоданы были похожи на старых собак: послушные, молчаливые, уставшие.

Метро встретило его холодом, запахом металла и чем-то сладковато-гнилым — запахом времени. Он купил жетон (жетон? карта? браслет? — Иван не разобрался), прошёл через турникет, который посмотрел на него с подозрением, как пограничник на провинциальной станции.

Поезд пришёл сразу. Двери раздвинулись, как челюсти.

Иван вошёл.

Вагон был полон людей и звуков: кто-то ел, кто-то говорил, кто-то плакал в телефон, кто-то молчал с таким напряжением, будто внутри него шёл суд. Иван сел, поставил чемоданы между ног и уставился в отражение окна. Отражение было старше, чем он ожидал.

На первой пересадке он вышел. Потом на второй. Потом на третьей.

Названия станций перестали иметь смысл.

«Площадь Гуманитарных Ценностей».

«Проспект Согласия».

«Станция Имени Неизвестного Пользователя».

«Третье Кольцо Внутренней Тишины».

Иван читал их, как чужие письма. Старые станции исчезли или стали чем-то другим. «Кировская» превратилась в «Центр Коворкинга». «Дзержинская» — в «Станцию Непрерывного Праздника». Карта метро напоминала схему кровеносной системы больного гиганта.

Он понял, что потерялся.

В новом поезде он сел напротив компании девчонок.

Их было пятеро. Все разные, но одинаково шумные, сияющие, как витрина с конфетами. Они смеялись, жевали жвачку, обсуждали кого-то по имени Артём, потом кого-то по имени Лера, потом кого-то без имени, просто «он вообще кринж».

Иван смотрел на них и чувствовал, как внутри него что-то оттаивает. Как будто старый холодильник внезапно отключили от сети.

Одна из девчонок была особенной.

Она сидела боком, закинув ногу на ногу, и у неё были волосы цвета пепла после пожара и глаза, в которых не было ни будущего, ни прошлого — только бесконечное «сейчас». Она смеялась, и её смех был похож на звон разбитых бокалов.

Она посмотрела на Ивана.

— Дедушка, вы чего такой грустный? — спросила она.

Слово «дедушка» ударило, но мягко. Как подушка, в которую спрятали кирпич.

— Я не дедушка, — сказал Иван. — Мне шестьдесят.

— Ну, это почти одно и то же, — сказала она и улыбнулась.

Иван почувствовал, как он влюбляется. Не медленно, не осторожно, а сразу, как проваливаются в люк. Это была любовь без надежды, без будущего, без приличий. Любовь, похожая на старую советскую открытку: «С Новым годом!» — и ёлка, которой уже нет.

Они разговаривали. О чём — Иван потом не мог вспомнить. Слова слипались, как конфеты в кармане. Он рассказывал о городах, которые видел. Девчонки не слушали, но смеялись вовремя. Она смотрела на него иногда, и этого было достаточно.

Поезд ехал.

Люди входили и выходили.

В какой-то момент Иван понял, что чемоданов нет.

Сначала он подумал, что это шутка. Потом — что это сон. Потом — что это Москва.

Чемоданов не было.

Он вскочил, стал оглядываться, толкаться, спрашивать. Девчонки уже выходили. Она обернулась, помахала ему рукой — или это ему показалось.

Двери закрылись.

Поезд ушёл.

Иван остался.

В кармане был кошелёк. Он открыл его дрожащими пальцами. Шестьсот рублей. Бумажки, похожие на билеты в прошлое.

К нему подошёл кондуктор.

Кондуктор был в форме, напоминающей одновременно форму дореволюционного билетёра и сотрудника службы доставки. У него был планшет и усы, закрученные вверх, как антенны.

— Проезд, — сказал кондуктор.

— Я уже ехал, — сказал Иван.

— Новый порядок, — сказал кондуктор. — Оплата при каждом экзистенциальном переходе. Тысяча рублей.

— У меня шестьсот, — сказал Иван.

Кондуктор посмотрел на него с сочувствием, как врач на пациента без страховки.

— Тогда прошу покинуть вагон реальности.

Ивана вывели на платформу.

Платформа была длинной, как жизнь, и пустой, как итог. Иван сел на холодную лавку и заплакал. Он плакал не красиво, не киношно, а по-настоящему: с соплями, с икотой, с дрожью в животе. Он плакал о чемоданах, о деньгах, о девчонке, имя которой он не узнал, о доме, которого, возможно, уже не существовало.

Мимо него проносились поезда.

Один поезд был обычный — серый, с рекламой кредитов.

Другой — санный. Тройка лошадей, пар из ноздрей, колокольчики. В санях сидели люди в шубах, пили водку и пели.

Третий поезд был заполнен Дедами Морозами.

Четвёртый — детьми, которых Иван когда-то мог бы иметь.

На платформе начались народные гуляния. Поставили ёлку. Раздали блины. Кто-то играл на гармошке. Иван сидел и смотрел, как его жизнь проходит мимо в виде праздничного шествия.

Он понял, что всё уже было. И всё прошло.

Поездов становилось всё больше. Они накладывались друг на друга, как слои воспоминаний. Метро превратилось в реку времени, в которой Иван был камнем.

Он встал.

— Простите, — сказал он никому. — Я просто хотел домой.

Но дома уже не было.

Была только платформа.

И шестьсот рублей.

И любовь, которая длилась одну остановку.