Вольная Рана Ночи

Ведьма не рождается. Она выламывается.
Как лезвие света из треснувшего неба,
как первый крик в доме, где уже давно никто не ждал рождения.Она — место, где кончилась покорность и началась другая правда,
та, от которой даже ангелы отводят крылья и молчат.Её красота живёт на грани —
чуть-чуть слишком много в одном движении ресниц,
чуть-чуть невыносимо отсутствует в улыбке.
Она — одновременно переизбыток и катастрофический недостаток,
и от этого сочетания у воздуха перехватывает дыхание.Она не собирает сердца.
Она собирает секунды, когда кто-то посмел
не опустить взгляд.
Эти мгновения лежат в ней, как осколки упавшей звезды —
холодные, обугленные, навсегда чужие,
но доказывающие, что небо иногда всё-таки касается земли.Её слова почти никогда не лгут.
Они просто танцуют на самом краю правды —
так близко, что кажется, будто лгут,
и от этого танца у слушающего начинает гореть кожа.Одиночество ведьмы — не наказание.
Это собор, выстроенный из тишины такой плотности,
что обыкновенные люди задыхаются в нём уже на третьей минуте.
А те немногие, кто всё-таки остаются,
либо давно умерли в самих себе,
либо — что неизмеримо страшнее —
оказались живее, чем она когда-либо решалась быть.Она узнаёт силу не по крику, не по золоту, не по количеству склонённых голов.
Она чует её в том, как человек умеет молчать,
когда рядом нет ни одного зеркала,
ни одного зрителя,
ни малейшей надежды на овацию.И тогда может случиться невозможное:
годы она смотрит сверху вниз —
а однажды утром просыпается уже под этим взглядом.
И это не поражение.
Это наконец-то встреча двух бурь,
которые решили не уничтожать друг друга,
а просто постоять рядом и посмотреть,
как дрожит от ужаса весь остальной мир.Её желание — не подарок и не товар.
Это внезапная гроза в июльской духоте:
иногда проходит стороной,
иногда оставляет после себя чёрный, мокрый, пахнущий озоном лес,
и забыть это уже никогда не получится.Она не мстит.
Она просто продолжает быть —
и этого достаточно,
чтобы тот, кто посмел её ранить,
начал медленно рассыпаться изнутри,
как старый замок под напором собственного молчания.Но самое жуткое в ней — даже не сила, не знание, не острота клыков.
Самое жуткое — то, что она давно и навсегда отказалась
от сладкой сказки про спасителя.
Она знает: спасение — это ещё одна клетка,
только стены её обиты бархатом и пахнут надеждой.Поэтому она выбирает оставаться раненой, но вольной.
Страшной, но правдивой.
Одинокой — но такой живой,
что даже мёртвые на мгновение вспоминают,
как билось сердце.И если когда-нибудь — в очень редкий, почти невозможный час —
она всё-таки подпустит кого-то за этот порог,
это будет выглядеть как чудо не потому,
что она переродилась,
а потому что кто-то сумел выстоять
под её настоящим, ничем не прикрытым светом
и не ослеп, не сгорел, не убежал.В этот миг она перестаёт быть просто ведьмой.
Она становится живым доказательством,
что даже самые дикие, самые обугленные, самые неукротимые существа
иногда могут позволить себе роскошь
быть не одинокими.  Хотя бы на одно дыхание.
Хотя бы с одним-единственным,
кто не отвернулся, увидев всю её бездну —
и всё-таки протянул руку.