Крошка Енот. Сказ

Люблю я Ветры, Даль, Советы
Простых, улыбчивых людей,
Шекспира мудрые советы,
Густой полумрак Фонарей...

Люблю Дождя косые струи –
Дождей не любит кто из нас?
И губ родные Поцелуи –
Когда усталый свет погас...

Прошу, судите в жизни строго
Лишь вашу собственную Грусть!
Грустить прекрасно – понемногу!
Пусть устают Печали, – пусть!

Пред Смертью улыбнись, Енот, мой крошка,
Грустить прекрасно – понемножку!



"Сказ про Улыбку Крошки Енота да про Серебряное Копытце"

По мотивам сказа Павла Бажова и советского мультфильма

---

В одном уральском заводе жил одинокий старик-охотник. Звали его Кокованей, как и в старых сказах. Был он мастер на всякие диковинки и тихо-мирно доживал свой век. Взял он как-то к себе в избушку сиротку-Енотёнка. Малыш тот был из породы полоскунов, шёрсткой серо-бурый, а на мордочке — будто чёрная маска, да не отчаяния, а от смеха. Назвал его старик Крошкой.

Жили они душа в душу. Летом старик на приисках золото мыл, а зимой по лесу за дичью ходил. Крошка же в избе порядок наводил, похлёбку варил да песенки напевал — про улыбку, которая во тьме светлее фонаря. А вечерами слушал он дедовы сказки. Больше всего полюбилась Крошке одна — про волшебного козлика Серебряное Копытце. У которого на правой ножке копытце не простое, а серебряное. Где топнет — там самоцветный камень вспыхнет. Где протанцует — там целая россыпь заиграет, как звёзды в ночи.

— Деда, а я его увижу? — спрашивал каждый вечер Крошка, и глаза его под чёрной маской сияли надеждой.

— Увидишь, — отвечал старик. — Только надо, чтобы сердце чистым было да чтобы страх свой победил. А то, говорят, у этого козлика своя музыка… не для трусливых ушей.

Однажды, под самое Рождество, повёл Кокованя внука в зимний лес, в свою охотничью избушку-балаган. Мороз крепчал, снег искрился. И вот, оставив Крошку одного у печки, ушёл старик за дровами, да заблудился в метели.

Сидит Крошка один, смотрит в окошко. Тьма за стеклом — хоть глаз выколи. И чудится ему в ветре свирепом знакомый шёпот, старый страх детства: «Тот, кто сидит в пруду… Он глядит на тебя…» И хоть знал уже Енот, что это всего лишь собственное отражение в воде бывает, мороз по шёрстке пробежал. Вдруг — тишина. Метель смолкла. И в этой хрустальной тишине послышался звук.

Сперва лёгкий, как падение снежинки на лёд. Потом яснее — отрывистый, серебряный, будто крошечный молоточек бьёт по хрусталю. Тук. Тук-тук. Тук. Заворожённый, Крошка вышел на крыльцо. И увидел.

На крыше балагана, в лунном свете, стоял козлик. Росту небольшого, ножки тонкие. А на правой передней — копытце сияло холодным, живым серебром. Играл им козлик, будто отбивая немыслимый ритм. С каждым ударом из-под копытца выскакивали искры — нет, не искры: гранаты, аметисты, хризолиты, и падали на снег с тихим звоном. Это была не охота. Это был танец. Танец жизни, высекающий из тьмы самоцветы.

И тут Крошка понял. Понял, что Улыбка — это не просто гримаса. Это и есть его серебряное копытце. Та самая сила, что высекает свет из мрака, добро из страха, радость из одиночества. Он широко, по-енотски, улыбнулся самой своей светлой улыбкой — той, что рождается в сердце. И козлик, будто дожидаясь именно этого, повернул к нему свою лёгонькую головку с рожками на пять веточек. Их взгляды встретились.



И здесь, в этот миг совершенной гармонии, сердце Крошки Енота остановилось. Не от страха. От полноты. И в те пять минут, что отпущены ему между ударом и тишиной, хлынул поток, водопад, вихрь мыслей, чувств и звуков — последний, ослепительный танец сознания...

---

пять минут

---

лед в жилах и жар в ухе где прижался к холодному полу дощатому пахнет смолой и старым деревом и снегом который теперь внутри а снаружи стук тук-тук-тук не перестаёт это же он танцует серебряный а я лежу и не могу встать но я же улыбнулся я улыбнулся деда видел я его деда ты вернулся там за деревом я вижу твои валенки в сугробе а мама мама она пахнет тёплым молоком и печеньем и плачет нет смеётся это я плачу потому что страшно но уже нет не страшно потому что та музыка стук-тук превращается в другую это скрипка да да скрипка где-то за холмом играет быстрый такой танец ирландский хайленд да я слышал по радио ноги сами дёргаются хотят танцевать а я лежу но я же танцую внутри я лечу над лесом вижу нашу избу и пруд где тот сидел который в пруду а он это я и я ему улыбнулся и он растаял вот так вот просто Смерть ты пришла потанцевать со мной я вижу твоё платье из осенних листьев и инея оно шуршит как конфетная обёртка из-под карамельки в кармане у деда возьми меня за лапу мы покружим под этот стук под эту скрипку это же и есть тот самый танец который всегда танцевал серебряный только я не понимал это танец со мной с Жизнью со Смертью это одно и то же тук один камень вспыхнул изумрудом в сугробе тук два тук три уже целая горка деда хватит тебе на новую избу и на варенье малиновое для всех детей зачем мне камни я нашёл своё копытце оно у меня внутри оно улыбается тёплое становится в груди прощай деда прощай лес прощай тот кто в пруду это ведь тоже я музыка громче ноги не слушаются но душа пляшет пляшет отбивает тот самый ритм...

---

тишина

---

С метелью вернулся Кокованя. Увидел балаган, осыпанный сверкающими камнями, будто небосвод упал на крышу. И на пороге — своего Крошку. Не дышащего, но улыбающегося...Такой улыбки светлой и кроткой старик не видывал за всю свою долгую жизнь! А с крыши, попрыгивая с драгоценной черепицы на черепицу, уходил в Ночь маленький козлик. Его серебряное копытце лишь изредка касалось кровли, оставляя на пути алмазные пылинки.

Схватил старик шапку, нагрёб в неё горсть камней — на память. А потом взял на руки своего холодного, улыбающегося внука и понёс домой, через тёмный лес. И не было в нём страха, только тихая, светлая печаль. И казалось ему, что в такт его шагам, из глубины леса, ещё долго звучали два ритма: отрывистый, серебряный тук-тук и безудержная, летящая скрипка ирландского танца. Два чуда. Два дара. Улыбка, победившая Страх, и Смерть, обернувшаяся вечным Хороводом.

С тех пор в тех местах, если очень повезёт, можно услышать, как в метель смешиваются звуки: стук копытца да весёлая,иногда чуть печальная Скрипка. А если выйти на крыльцо и, поборов дрожь, широко улыбнуться тьме, то на снегу, может, отыщется маленький тёплый камешек — не самоцвет, а самый обычный. Но от него так и веет добротой. Будто кто-то невидимый, уходя, сжал его в лапе на счастье.