И сам себе и лекарь и палач

Мне кричать бы волчицей в поле.
Выть на проклятую Луну.
Чтобы в хрипе срывая глотку,
Всю изгнать из себя вину.

Мне скулить бы дворовой псиной.
Лапой резво скребя ограду.
И к хозяйской ноге, строптиво,
В ночи чёрной ползти обратно.

Мне б на плахе, себя распявши,
Богу душу отдать скорее.
И не ждать, что сорвётся маска,
С моей кожи, ручьём алея.

Мне бы вихрем, иль илом стылым,
Замирая, в последнем шаге.
И чтоб выстрелы прямо в спину.
Чтоб ожоги на сердца ранах.

И ни в раз не просить пощады.
Растекаясь по дну надеждой.
И не верить в былое завтра.
И молить о пустом и прежнем.

Мы бы только обратно, в цепи.
В лабиринта родные дали.
И чтоб приступом боли, снова,
Язвы памяти расцветали.

Мне бы только на край, и шатко,
До бела бы вцепиться в прутья.

И шептать твоё имя жалко.
И считать до забвенья пульс свой.

И опять воскресать, как прежде.
Переломанной статуэткой.
Чьи истерзанные осколки,
Похоронены в ветхой клетке.

И стучать в ворота, забывши,
Как же гордость носила раньше.
И проснуться в слезах, остывши,
От скандала дешёвой фальши.

И навечно себя оставив,
Мне бежать бы, дорог не видя.
Чтоб смогла, вопреки, однажды —
От бессилья очистить крылья.