Реквием на снегу. Салават и Амина

Повозка, тяжело подпрыгивая на обледенелых колеях старого тракта, петлявшего меж седых, изъеденных ветрами хребтов Урала, увозила пленника прочь от отчих пределов. Вершины гор, облаченные в гранит и укрытые ноябрьскими снегами, коим суждено лишь до поры таиться в расщелинах, дабы под первым весенним солнцем неизбежно обратиться в бурные потоки, ныне грозно высились над миром, замирая в безмолвии подобно стражам уходящей свободы. Скупой на милосердное тепло день быстро угасал в багряных сумерках, и небо, наливавшееся над головами конвойных свинцовой тяжестью, предвещало долгую стужу. Ветер яростно врывался в тесные щели деревянной клетки и дерзко терзал полы чекменя на молодом узнике, однако Салават сидел неподвижно, подобно изваянию, искусно высеченному из холодного уральского камня.

Глаза его оставались сомкнуты. В этой бесконечной ледяной пустыне смотреть было не на что, кроме своего внутреннего горя, однако, чем сильнее цепенело от лютой стужи его тело, тем изощреннее становился слух. Сквозь завывание вьюги Салават вдруг различил звук, не имевший родства с этой мертвенной явью — призрачный звон серебряных монет на головном уборе его Амины. В этом странном полузабытьи он осязал её самою душой: видел бледный лик, оттененный алой нитью кораллов, и чувствовал взгляд карих глаз, в которых застыла невыносимая мука разлуки. Ему чудилось, что её нежные ладони, сохранившие в своих складках целебный запах степных трав и горьковатого дыма костра, всё еще бережно касаются его израненных щек. Красный шелк её платья виделся ему немеркнущим пламенем, единственным живым костром в этом царстве холода, и эта огненная память жгла его изнутри сильнее, чем кандалы — запястья.

Вдруг губы юного батыра дрогнули, и он запел — сначала едва слышно, в такт надрывному скрипу полозьев, а затем всё громче и дерзновеннее, пока голос его не стал перекрывать свист горной метели. То не была жалоба невольника, то была высокая импровизация сэсэна, в которой горькая правда земного плена сплеталась с бессмертной надеждой. Он пел о вольных конях, чьи гривы подобны рассветным туманам, о священных пещерах предков и о любви к Амине, чье присутствие согревало его дыхание надежнее, чем вера в собственное спасение.

Солдаты, кутавшиеся в воротники своих шинелей, невольно притихли, и хотя они не разумели слов его гортанного наречия, сама музыка — дикая, вольная и пронзительная — заставляла их креститься и оглядываться на клетку с безотчетным, суеверным почтением. Им чудилось, что сам дух этих угрюмых хребтов, чьи снега преходящи, но чья мощь вечна, обрел голос в лице этого юноши.  Салават пел, и с каждым новым стихом цепи на его запястьях будто теряли свою тяжесть, ибо он открыл для себя ту страшную и дивную истину: можно заточить плоть в деревянный сруб или выжечь позорное клеймо на челе, но нельзя отнять у человека волю, которую он несет в собственной груди и которая не знает земных границ. В ту ночь, среди снегов и конвоя, батыр окончательно преобразился в поэта, чей голос не смолкнет, пока стоят эти горы.

Внезапно дорога круто повернула, и горы, доселе теснившие тракт, начали медленно отступать, растворяясь в морозном мареве. Последний уральский хребет, точно немой свидетель его неволи, качнулся и ушел в тень. Салават умолк, и в наступившей тишине скрип полозьев показался оглушительным. Он открыл глаза и в последний раз оглянулся назад. Там, за завесой метели, на самой высокой круче, ему почудился тонкий, едва различимый силуэт в красном.

Песня, рожденная в тесной клетке, не умерла среди ледяных скал. Подхваченная яростным порывом ветра, она полетела над ущельями, запуталась в ветвях вековых сосен и, преображенная в чистый горный гул, коснулась слуха Амины. Она стояла неподвижно, и снег, таявший на её горячих щеках, казался ей слезами самой земли. В это мгновение пространство меж ними исчезло: голос Салавата стал её судьбой, а её незримое присутствие — тем единственным светом, который теперь будет вести его сквозь мрак казематов.

Повозка скрылась в серой мгле равнины, унося батыра в неизвестность, но над Уралом продолжала звучать его немеркнущая песнь. Горы сомкнулись, бережно укрыв тайну этой любви в своих каменных ладонях, и лишь метель продолжала плести свой белый саван над покинутым трактом, стирая следы, но бессильная стереть память.

Автор: Алёна Абдразакова