Нам кажется, что вечность подождёт

Время не идёт — оно смотрит. Иногда пристально, иногда вскользь, как прохожий, которому ты почти небезразлична. Каждый миг оставляет отметину, и не обязательно шрам: иногда это родинка, иногда — смешная складка возле губ, появившаяся оттого, что ты слишком часто смеялась не вовремя. Колокола звенят по каждому мгновению, но мы научились не поднимать головы. Нам кажется, что вечность подождёт. Она не ждёт — она просто присутствует.

В тот день жизнь снова сделала вид, что начинается сначала. Весна была вызывающе весенней, как будто нарочно. Я шла по парку, где воздух уже пах не снегом, а возможностью, и думала о странной привычке человека считать время своей собственностью. Мы говорим: «мне дали», «у меня есть», «я успею», — и садимся в поезд, не спрашивая, куда он идёт. Поезд, впрочем, всегда знает. Он везёт нас туда, куда тянется душа, даже если мы притворяемся, что едем по делам.

Именно тогда я увидела их — поверженных гигантов. Два каштана, убитых аккуратно, почти вежливо. Огромные, безупречно красивые, с корой, похожей на чеканное серебро, с кронами, усыпанными блестящими коричневыми почками, уже готовыми стать листьями. Они лежали на земле, как казнённые без объяснений. Я смотрела на них и задавала глупый, детский вопрос: за что? И тут же сама над собой усмехалась — будто в мире вообще нужен повод, чтобы уничтожить красоту. Совершенство раздражает. Оно слишком явно напоминает о том, кем мы не стали.

Рядом стоял старик с собакой — дворнягой философского вида. Он сказал: «Не переживай, деревья умеют прощать». Я хотела ответить что-то умное, но сказала правду: «Я — нет». Старик улыбнулся так, будто это и было правильным ответом. Иногда мораль звучит проще, чем мы готовы принять.

Чуть дальше, на скамейке, сидела девочка с книгой и делала вид, что читает. На самом деле она смотрела на мир так, как смотрят те, кто ещё не решил, быть ли ему жестоким или добрым. Я подумала, что если каштаны и погибли, то хотя бы не зря — кто-то увидит и запомнит. Даже этого иногда достаточно.

Мимо прошла шумная компания — красивые, ухоженные, слишком громкие. Они смеялись так, словно смех был обязательной частью образа. Они не повернули головы. Я поймала себя на том, что не злюсь. Самоирония — хорошая защита: когда понимаешь, что и сама не всегда поворачиваешь голову туда, где больно смотреть.

Я отломила несколько веток — как улику, как память, как нелепый жест сопротивления — и тогда вспомнила тебя. Мой давний друг. Ты всегда появляешься, когда мир становится слишком прямолинейным. За тобой был тёплый очаг, сон без сновидений и любовь без вопросов. Ты всё это оставил и шагнул на свет, потому что тебе показалось, что песня важнее покоя. Как же легко тебя было обмануть — и как невозможно тебя за это осудить.

Мы встретились позже, уже вечером, когда город устал быть весёлым. Ты шутил, я иронизировала, мы оба делали вид, что знаем, чем всё закончится. Романтика — это не обещания, это умение сидеть рядом и не спасать друг друга. Ты говорил, что боишься стать ненужным. Я ответила, что боюсь стать серьёзной. Мы посмеялись — и в этом смехе было больше правды, чем в сотне клятв.

Рядом с нами за столиком сидела Виолетта — та самая, что всегда говорит тихо, но попадает точно. Она сказала: «Светлая философия — это не отрицание боли, а умение не делать из неё профессию». Я записала это в память, потому что такие фразы не принадлежат никому, они просто выбирают, через кого прозвучать.

Ты спросил, есть ли у всего этого смысл — у времени, у потерь, у убитых каштанов, у наших странных встреч. Я пожала плечами и сказала: «Наверное, смысл в том, чтобы заметить». И добавила, уже смеясь: «Ну и не слишком испортить всё по дороге». Самоирония снова спасла ситуацию — она часто это делает, когда философия начинает зазнаваться.

Мы вышли на улицу. Небо было ясным и честным, как будто ему нечего было скрывать. Время снова звонило — не колоколами, а тишиной между словами. И я вдруг поняла простую, почти светлую мораль: нас не спрашивают, сколько у нас времени. Нас спрашивают, что мы сделали с тем мигом, который уже пришёл. Если мы смогли сохранить в себе хоть немного красоты — значит, поезд ехал не зря.

А каштаны… Каштаны, я уверена, простили. Им проще. Они были совершенны.