3. Напоминание

Отпущенные на волю числа уже вовсю производили свою работу, которую считали созидательной. Число, утратив смысл меры, стало считать всё — людей, тела, пули, время. Эта не ведающая мира и присутствия работа стала именоваться прогрессом.

Нельзя, даже сказать, что отчуждённая от человека работа привела к мировой войне — она и есть «мировая война». Она мировая в том смысле, что отрицает саму возможность мира — и потому уже не поддаётся истолкованию. Исторические войны — лишь плодовое тело, вылезшее на поверхность мира, давно пронизанного мицелием.

И вот прогрохотала Первая мировая, подползала Вторая, а в хижине между лесом и полем совершалась тихая мировая работа. Наличные вещи ставшие объектами прибирались обратно к рукам. Хайдеггеру важно ощутить под рукой твёрдость молотка, его шершавую поверхность — чтобы ладонь вновь узнала, как держать вещь. Молоток отсылает к гвоздю, гвоздь к доске, доска к навесу от дождя и всё это целое средств отсылает к озаботившемуся присутствию.

Вещь есть постольку, поскольку она служит, соучаствует, сопребывает, встраиваясь в наш мир. Она не противопоставлена человеку, а вплетена в ткань его заботы. Молоток не «объект», а продолжение руки, участник её дела. Так подлинная близость к миру возвращается через прикосновение, через подручность, через ту немую согласованность, где человек и вещь дышат одним дыханием.

Мир — не мыслящая и не протяжённая субстанция. Мир — не нечто, к чему можно примысливать атрибуты (в этом смысле мира нет — он творится в со-бытии). Поэтому неизбежна тавтология: Хайдеггер говорит о «мирности» мира, потому что феномен мира не требует истолкования — он есть условие всякого истолкования.

Мир — поле значимости, в котором вещи и человек со-пребывают. Каждое подручное отсылает к «ради-чего» заботы: через вещи проявляется забота человека о мире. Язык возможен только благодаря мирности мира. Слово не произвольно обозначает вещь, а откликается на уже существующую значимость вещей.

Язык и мир одновременны: они творятся в просвете со-бытия. Грамматические правила появились позже — они при-думаны, как и многое, что человеком при-думано и по-написано.

Так случилось, что знание и мудрость не только не предполагают друг друга, но, напротив, взаимно исключают. Недаром один мудрец из города Эфес сказал: «Многознание уму не научает», — а гражданин Афин, живший полвека спустя и названный пифией мудрейшим, искренно признавался в своём незнании.

В этом смысле труд Хайдеггера ничему не учит и поэтому не творит нового знания, которое можно включить в машину прогресса, увеличить власть над природой. «Бытие и время» лишь напоминание то, что человек уже всегда изначально понимает.