1. Числа

Как-то на вопрос Сократа «что такое прекрасное?» достопочтенный муж Гиппий, многими признаваемый за мудреца, недолго думая, ответил: «Знай твердо, Сократ, если уж надо говорить правду: прекрасное – это прекрасная девушка».

С тех пор вот уже двадцать пять веков подряд принято насмехаться над простодушием несчастного софиста так легкомысленно вступившего в беседу с босоногим уродцем единственным занятием которого было вопрошать о том, что у всех на виду. Многих он вводил в недоумение своими вопросами, да и не мудрено, так как главной своей задачей «мудрейший из людей» почитал отвести глаза собеседников от того, что видно к тому, что не видно.

Надо отметить не он первый начал – за столетие до него один из уроженцев острова Самос почему-то покинул родной полис и поселился в одном из городов Великой Греции. Вскоре в Кротоне – так называлась эта колония – образовалась община его учеников скорее похожая на религиозную секту. От непосвящённых взглядов они таили учение своего учителя, о том, что «всё есть число». Несмотря на то, что Пифагор имел ввиду не наши числа, отчуждённые от того, что они выражают, а скорее Логос (соотношение гармонизирующее Космос) – но всё же, впервые, числа стали тем, чем мир истолковывался.

С числами, надо сказать, не всё так просто – во-первых: откуда они взялись? Если послушать «отца нашего Парменида», область чисел — это область «мнения», ибо истина в том, что есть лишь одно число — Единица, а множество возникает только в уме. Пифагор же о происхождении множества умалчивает.

Но и это ещё не всё! Когда пифагорейцы наткнулись на несоизмеримость сторон квадрата и его диагонали – они и сами почувствовали, что дело, которое они затеяли не такое безобидное как им казалось, и для начала, строго запретили говорить об этом непосвящённым. Насколько они испугались говорит тот факт, что разглашение этой тайны каралось смертью!

Но было поздно число уже начало свою беспощадную борьбу за эмансипацию!
Несмотря на то, что спустя один век, Платон попытался лишить числа самостоятельного статуса это не очень помогло - для философского созерцания не имеет особой разницы, властвует ли число над миром само по себе или лишь служит агентом идеи меры и порядка.

И только титанические усилия его ученика поставили, на некоторое время, числам предел: на Земле Аристотель заключил их в вещи, чтобы числа определяли формы и пропорции, а в «надлунном мире» позволил им вращать сферы по вечным траекториям (чем они и были заняты начиная с Пифагора). Чтобы небесной математике не было соблазна спуститься к людям Стагирит сделал сферу Луны непроницаемой.
Почти два тысячелетия, надёжно защищённые от математики, вещи «подлунного мира» сталкиваясь стремились к своим «естественным местам», образуя сумятицу жизни числом неописуемую. Разумные же вещи стремились к своему акме и в этом стремлении также были числу недоступны.

Однако к ХV веку твердыня Аристотелевского космоса уже зазмеилась трещинами. Метод Птолемея уже не работал - точность астрономических наблюдений опережала все усилия по спасению идеальной картины мира. Количество эпициклов и дифферентов, описывающих «равномерные круговые» движения семи светил – превысило семьдесят пять! Небесные сферы уже тёрлись друг о друга скрежетали и сталкивались, производя неимоверную какофонию. Гармония сфер осталась в далёком прошлом – число рвалось на свободу!

Наконец комета 1577 года пролетела сквозь хрустальные сферы доселе считавшимися непроницаемыми, превратив их в крошку алмазной пыли, быстро развеявшуюся из умов. Граница вечного идеального-небесного и становящегося неидеального-земного исчезла!

Но математика с идеальных высот ещё не решалась ринуться в земные низины, так как оставался статус идеального. Тихо Браге, хотя ещё не осмеливался признать что сферы рассыпались, но уже начал говорить о путях «vias», по которым движутся светила вне сфер.

Однако путь, это лишь траектория движения светила без объяснения почему она такова. А раз она может быть какой угодно, то почему бы ей не быть эллипсом, например?

Первый закон Кеплера не был дерзостью, отменявший идеальный статус небесного мира, а скорее наоборот - Кеплер «освободил» Бога от статики геометрических законов. Космос у Кеплера — не застывшее совершенство, а изящная импровизация, длительность в изменении, подобная непрерывному превращению линий, рождающихся из конических сечений.

Но классическая картина мира повисла в пустоте, так как эллиптические траектории были обеспечены лишь интуицией последнего пифагорейца.

Мир потерял опору и, кажется, терял равновесие. Всё замерло в ожидании. И тут из тёмной тишины прозвучало глухое: «Cоgitо ergо sum!» Засомневавшись во всём сразу, Декарт нашёл несомненное - res cogitans! Потерявший структуру мир вновь обрёл точку опоры в «вещи мыслящей» сам став «вещью протяжённой».

Протяжение не предполагает границ, так как не имеет никаких качеств кроме протяжения. Жёлтый воск, пахнущий мёдом и приятно мнущийся в руке недоступен числовому выражению, однако лишённый всех качеств, без которых его можно помыслить он становится беззащитен перед числом, так как протяжение – это всего лишь длина, ширина и высота!

Упорядоченный Космос стал бескачественным пространством, а сознание – сторонним наблюдателем. Ничто уже не мешало числу исчислять Вселенную. Появилась физика, на мир набросилась координатная сетка и он перестал иметь значение, став, в конце концов, ресурсом.

Догадка о том, что люди, на самом деле, имеют дело с числами и понятиями, а не с миром прозвучало из Кёнигсберга. Оказывается, человек имеет дело только с явлениями, но сами вещи этого мира для него навсегда закрыты. Если Декарт разделил мир на две категории res cogitans и res extensa, то Кант проложил между ними непроницаемую границу. И тщетно билась бы бабочка сознания об это стекло в порыве к самим вещам.

Но порыв к вещам лежит в вещной природе человека и уставший от многовекового одиночества трансцендентальный субъект в лице одного фрайбургского профессора с возгласом: «назад к вещам!» ринулся на непроницаемое стекло кантианской априорности. Однако Эдмунд Гуссерль – в своём порыве не разбился насмерть о прозрачную стену и всё, потому что вовремя остановился перед ней, а честнее сказать, вовсе и не собирался её крушить. Основатель феноменологии решил воспользоваться изобретением Пиррона и воздержаться от рассуждения что там «на самом деле».

Так он избежал столкновения — и вместо того, чтобы пробиваться к самим вещам, остался при их смысле, при том, как они даны сознанию.