Жизнь раком

Носильщик.
Насильник.
Потаскун.

Ломая пальцы,
.           монструозных струн
На инструменте с темным, менструальным лаком
.    Звучит аккорд
И в мысли лезет раком,

А что такое - раком?
.                Невтерпеж
Нам передком фасадным жизнь померять,
А нимфы - рифмы
.               клиторальна
    
              дрожь..

Эх, раком порка!
Надо, Федя!

СКАЗКА ДЛЯ ТОГО, КТО СТОИТ РАКОМ

Раз-два-три, четыре-пять-шесть, семь-восемь-девять...

В городе, где луна была вылита из тусклого олова, а дождь стучал по крышам, как костяшки домино в руках скучающего демона, жили Поэты. Не те, что с лавровыми венками, а другие. Их звали Шарль, Иван, Чарльз и прочие, чьи имена выцвели на корешках книг, пропитанных абсентом, дешёвым вином и порошком забвения.

Их сказка — не для всех. Её ритм — девятидольный, как сердцебиение в лихорадке: та-та-та; та-та-та; та-та-та...

Они собрались в погребке «У Последнего Аккорда», где в углу сто;яло пианино, чьи струны давно лопнули от тоски. Тот, кто сжигал свои стихи, говорил хрипло:
— Слова — это нарыв. Их надо жечь дотла, пока они не заразили мир своей гнилой правдой. Я жег. Пепел ел. И что? Правда полезла из меня раком, скорпионом, пятном.

Тот, кто пил море, стукнул кружкой:
— Я измерял жизнь горлом. От хмеля до рвоты. А она, стерва, всё уворачивалась. Её не возьмёшь в лоб, как стакан. К ней надо подползти сзади, да сгорбившись, да с мольбой... Раком, понимаешь?

Тот, кто видел демонов в жилетках, засмеялся:
— Вы всё не о том! Весь мир — это бордель, а мы в нём — кто? Не клиенты! Мы — старая, стихшая лужа у входа. В нас отражается этот позорный фонарь, и он тоже кривится раком.

И был среди них один, самый тихий, Адель. Он не жег, не пил до чертиков, не кричал. Он слушал этот девятидольный разговор, этот вальс на костылях. И ему открылось, что все они говорят об одном: о позе. О сломе. О том, как гордость, вывернутая наизнанку болью, становится последней молитвой.

И явился тогда им гофмановский дух, капельмейстер Сновидений. Он ударил смычком по рёбрам погребка, и всё зазвучало:
— Глупцы! Вы думаете, «раком» — это только про плотский стон? Нет! Это — обратная геометрия души! Так стоит псалмопевец в час отчаянья. Так молится червь, точащий алтарь. Ваши похабные строфы, ваше пьяное бормотанье — всё это непричесанные псалмы! Возьмите свой ритм, свой стыд, свою немоту — и преломите их, как луч в гранёном стекле арок! Стойте раком перед ликом пустоты, и пусть ваша спина будет мостом между адом и небом!

И Адель понял. Он вышел на улицу, где лил оловянный дождь. И не для страсти, не для униженья, а как на пепелище слов, опустился на колени, сгорбил спину. Раком. И в этой позе — вдруг тишина. Не пустота, а наполненность. Городской шум, брань поэтов из погреба, стук дождя — всё сложилось в тот самый аккорд, менструально-тёмный и совершенный. Он молился без слов. Молился стыдом своим, разбитым ритмом, немотой. И это была его поэзия.

Мораль (или её отсутствие):
Иногда чтобы увидеть небо, надо согнуться раком. Иногда молитва — это не сложенные ладони, а сломанный хребет стиха. А музыка мира всегда в размере 9/8: три такта падения, три такта стона, три такта немого подъёма. Та-та-та; та-та-та; та-та-та...

И теперь, если прислушаться в дождь, можно услышать, как по крыше «Погребка Последнего Аккорда» скачет невидимый гон. Это не дьявол. Это — весенний гон сломанных душ, нашедших свой камертон. Они бегут. Назад. К себе.


О, выпори меня, Господь!
Пусть нимфе раком
Сатира ласки дарит древней вазы фон,
Господь-гончар! На драку на собаку
Весь раком мир поставь -

.       Весенний гон!

А как ты сам?


.          да раком, раком...
 
Щучонок с лыбедью уж год как 
      свадьбу отыграл

И Леда- Лебедь научилась вакуум
Души мужской понять-

Он раком встал!

Встань раком, Мир!
.        Прошу я, умоляю,
Теперь - беги!

.       Назад, к себе...

Господь, палач мой милый.


.      Таю,


Весь этот мир ты раком дал бесплатно - мне!