Грех не клеймо

В тот час, как закат, истекая гулом,
Когда акация — как факел в глухом зное,
В наш город, лежащий на семи холмах,
Врывается труппа со странною пьесою.

Там — серый маг с тростью из змеиных колец,
Его профиль — трещина в лунной материи.
Рыжий паж, зажигающий тысячи свеч,
И кот-фигляр, пьющий смех из фарфора и тени.

А в саду, где тропинок не ведает май,
Где бессрочно цветёт запоздалое лето,
Та — что ночью взлетала, метлой поднимая
Не себя — а других, заслоняя от света.

В ней — жар золотого, живого цветка,
В ней — дерзость и жалость, спаянные вместе.
Её спутник — писавший, сжигая слова,
Понявший: правда — не мысль, а последствия.

Его книга — зола. Но прощенье — дано.
Не людским приговором, не чьим-то признаньем.
Точку ставит Тот, Чьё не звучит имя одно,
Но чьё молчание выше названий.

Их беседы — как спор с собственной тенью
О грехе, что страшней и ножа, и вины:
О малодушьи — медленном тлении,
Что ломает хребты у любой тишины.

Он видит тот бал — летящий чертог,
Где тени скользят в паутинных плащах,
Где грех — не клеймо, а сорвавшийся срок,
И маски честнее, чем лица в свечах.

А после — лишь двое. И ровный покой.
Не свет. Не венец. Не сияние власти.
Тишина — без кандалов, без мольбы, без тоски,
Где нет больше боли, но есть — соучастье.

И рукопись — та, что не тронет огонь,
Под охраной незримых, ночных часовых.
И кремовые шторы в лунном молоке
Навсегда укроют театр теней живых.

Вы спросите — о ком вся эта притча?
Она — всегда о нас. О вас. О мне.