Тайна Балатовского леса

(Вдохновили и дали идею аборигены Пермского Неофолка)

 Ну, слушайте, внучата, придвиньтесь поближе к печке, да не шевелитесь. Зима-то нынче лютая, снегу намело – хоть волком вой. А я вам сейчас сказку расскажу, не выдумку, а правду старую, про Балатовский лес. Не для баловства там ходить, не для забавы. Лес он хоть и красивый, а память у него долгая, да и жильцы в нем – не всегда добрые.

В те дни, когда Строгановы землю Пермскую обживали, да заводы свои мудрые возводили, а лес-то Балатовский был дикий, не тронутый, как испокон веков. Сосны там – мачты корабельные, ели – как стража вековая, а чащи такие густые, что солнце сквозь них и днем не пробьется. Жили тогда в тех краях люди крепкие, но и лесу уважение отдавали – знали, что не всякая сила там добром дышит.

Был мужик, Тимофей, из деревни Усть-Камышинской. Не купец, не горнорабочий, а просто человек мастеровый – лапти плел да корзины вил. Зима та выдалась суровая, снегу намело по самые крыши, а мороз трещал так, что железо лопалось. Грешил, грешил Тимофей перед Рождеством, баб поглядывал, да на паперти копейку не подал. Занесло его в лес по дрова, да и сбился он с пути, как муха в паутину. Тяжко вздыхал, проклиная свою грешную голову.

Бредет он, бредет, а лес все гуще, да темнее. Волки воют, метель завывает, будто души не успокоенные. И вдруг видит – огонек вдали, маленький, дрожащий. "Эх, – думает Тимофей, – может, сторож лесной, или отшельник какой. Попрошу ночлега, да покаяние попрошу".

Подходит он к избушке, а она – не дом, а коряга какая-то, покосилась, прогнила, будто сто лет в лесу стоит. Стучит Тимофей в дверь, тихонько так, чтоб не напугать. Дверь скрипнула, и на пороге явился старик. Не старик даже, а словно пень вековой, обросший мхом да лишайником. Лицо у него – сморщенное, как печеное яблоко, а глаза – маленькие, да злые, как у змеи. Одет в лапти плетеные, да в рубище рваное.

– Чего надо, недотепа? – спрашивает старик голосом хриплым, как будто камни друг о друга трутся. Голос у него – как будто из бочки с гнильем вытащили, с пермским акцентом, да с придыханием. – Чё вылупился, как баран на новые ворота? И чего это ты, как барин, стучишь?

– Заблудился я, батюшка, – отвечает Тимофей, стараясь говорить прилично, но голос дрожит. – Занесло метелью. Пусти на ночлег, а утром я дорогу найду. Да и покаяться хочу, грешен.

Старик молча кивнул, впустил Тимофея в избу. Внутри – темно да сыро, печь холодная, а пахнет в избе не дымом, а какой-то гнилью да сыростью. Тимофей рассказал старику, как заблудился, как замерз, да и про грехи свои выложил.

– Да, ночка-то нынче – не для живых, – пробормотал старик, – садись у печи, погрейся. Я тебе ухи сварю, да хлеба дам. Только ты, милок, не выпендривайся тут со своими покаяниями. Мне твои слезы – как комариный писк.

Сварил старик уху, да не простая то уха была. Вместо рыбы в ней – коренья какие-то странные, да травы неведомые. Ел Тимофей уху, ел, а что-то не то. Тело будто немеет, голова кружится, мысли путаются. А старик сидит напротив, да смотрит, не отводя глаз, прищурившись, как лиса.

– Ты кто такой, дед? – наконец, выдавил из себя Тимофей, чувствуя, как страх ледяной рукой за сердце хватает.

– Я – Гойда, – ответил старик, ухмыльнулся криво, так, что зубы, как у волка, показались. Ухмылка эта – не к добру. – А ты – гость мой. И останешься здесь, на посиделки. Не выдумывай, недотепа, тут не монастырь. Тут – жизнь по понятиям.

Тимофей хотел было вскочить, бежать, да не смог. Ноги будто в землю вросли, язык прилип к гортани. Гойда поднялся, подошел ближе. Лицо его стало еще страшнее, словно из коры да сучьев слеплено. Он поправил ушанку, надвинув ее на самые глаза, и посмотрел на Тимофея сверху вниз.

– Знаешь, почему я в этом лесу живу? Потому что здесь эти ваши Строгановы, барыги проклятые, не достанут, да и люди не заглянут. А мне тут тихо, спокойно. И гости всегда есть… да и на карман подкинуть никто не жалеет. А ты, смотрю, мастеровой? Лапти плетешь, корзины вил? Ну, это дело хорошее.

– Ну, чё, недотепа, попал! – прохрипел Гойда, прищурившись. – Теперь будешь мне лапти плести, да корзины вить. А то, глядишь, и Строгановы тебя найдут, и на каторгу отправят. А я тебя, как родного, пригрею. Будешь работать,

…С тех пор Тимофея никто не видел. Говорят, что по ночам в том лесу слышны стоны да плач, будто души пленников пытаются вырваться на свободу. А если кто в Балатовском лесу заблудится, да увидит избушку покосившуюся, то шуруй, не оглядываясь! Не стучи в дверь, не спрашивай дорогу. А то Гойда и тебя примет, и останешься ты с ним навсегда, лапти плести.

Дед Ефим, покуривая махорку, сплюнул в печку и поправил шапку. Внуки, Васька да Аленка, прижались к нему поближе, завороженно слушая. За окном мела поземка, засыпая деревню пушистым одеялом.

– Так и шепчут в прикамских деревнях про Гойду, – продолжал дед, – Не ходи один по лесу, особенно в зимнюю пору. А если и пойдешь, то помни – лес-то он живой, и не любит, когда его тревожат. А Гойда… Гойда – он всегда рядом, ждет, когда ты с пути свернешь. И не вздумай ему в глаза смотреть, а то душу заберет, как мотылька на огонь. Шуруй от него подальше, пока не поздно!

Васька, самый младший, робко спросил:
– А он, дед, правда, людей в лапти превращает?

Дед вздохнул, поглаживая его по голове.
– Не в лапти, Васька. В тени. В тени, что вечно работают на него, не зная ни сна, ни отдыха. Гойда он не просто злой, он – голодный. Голодный до чужой воли, до чужой жизни. Он питается людским страхом, людской безнадежностью.

Аленка, девочка серьезная, спросила:
– А почему Строгановы его не поймают? У них же люди сильные, да и заводы крепкие.

– Строгановы, они заводы держат, да народ берегут, – ответил дед, – Но Гойда он хитер, как лиса. Он в самой глуши живет, в оврагах да болотах. И лес его бережет. Лес-то он сам по себе, а Гойда – его тень. Да и не все люди, что в лес идут, добрые. Есть и такие, что сами Гойду накликают, своими грехами да злобой.

Дед замолчал, глядя в огонь. В печке потрескивали поленья, отбрасывая причудливые тени на стены избы.

– Помните, внучата, – тихо сказал он, – Балатовский лес – он красивый, да опасный. Не ходите туда без нужды, не забредайте в чащу. И если вдруг заблудитесь, то кричите, зовите на помощь. А главное – не теряйте веру в Бога и в добрых людей.

Вдруг, за окном, в ночной тишине, раздался протяжный, жуткий вой. Потом еще один, и еще. Волки. Завыли долго и тоскливо, словно оплакивая чьи-то неисчислимые страдания.

Дед Ефим перекрестился.
– Вот, слышите? – прошептал он. – Лес говорит. Гойда не спит. И дай Бог тебе, чтоб Строгановы заводы свои крепко держали, да лес этот дикий оберегали, чтоб Гойда больше никого не заманивал. А теперь – спать. И помните, что я вам рассказал. Помните всегда.


часть 2.  Проклятый Дом в Балатовском Парке

Пермь, 1996 год. Дождь хлестал по разбитым тротуарам, отражая неоновые вывески ломбардов и видеопрокатов. Город жил в сумерках бандитских разборок и надежд на перемены. Я, Алексей, приехал из Петербурга, молодой краевед, одержимый историей и, признаюсь, тайный поклонник "Короля и Шута". Их песни, мрачные сказки о Гойде, казались мне забавным эскапизмом, пока я не ступил на пермскую землю.

Меня интересовали Строгановы, их влияние на развитие края, но слухи о Балатовском лесе, о пропадающих там людях, о Гойде, не давали покоя. Местные шептали о древнем зле, о духе леса, который заманивает путников в свои сети. Я, воспитанный на рационализме, считал это бредом, но что-то в этих историях цепляло.

Балатовский парк встретил меня промозглой сыростью и гнетущей тишиной. Деревья, словно скрюченные пальцы, тянулись к серому небу. Я шел по заросшей тропинке, ориентируясь по старой карте, в поисках заброшенного дома деда Ефима. Легенда гласила, что он был отшельником, слепым, жестоким, и умер в муках, заколоченный в своем доме, проклиная свет. Говорили, его дух и стал Гойдой.

Я нашел его. Дом стоял, словно гниющий зуб в пасти леса. Забитые досками окна, покосившаяся крыша, облупившаяся краска – все говорило о запустении и забвении. Воздух вокруг был тяжелым, словно свинцовым.

Я, как эзотерик-любитель, всегда носил с собой рамки для поиска энергетических полей. Обычно они реагировали на геомагнитные аномалии, старые кладбища, места силы. Но здесь… здесь рамки просто сошли с ума. Они бешено вращались, словно в руках у меня был живой организм, пульсирующий от боли и ярости. Энергетика зашкаливала, давила на виски, вызывала тошноту.

Я попытался успокоиться, сделать глубокий вдох. Но стоило мне приблизиться к дому, как услышал голос.

Он шел изнутри, хриплый, надтреснутый, полный невыносимой тоски.

"Мне больно видеть белый свет… Мне лучше в полной темноте… Я очень много-много лет мечтаю только о еде… Мне слишком тесно взаперти, и я мечтаю об одном: скорей свободу обрести, прогрызть свой ветхий старый дом… Проклятый старый дом!"

Это были слова из песни "Короля и Шута". Я замер, словно парализованный. Неужели… неужели легенда оказалась правдой?

Я достал фонарик и посветил в щель между досками. Внутри царил хаос. Обломки мебели, паутина, затхлый запах плесени и… что-то еще. Что-то темное, копошащееся в полумраке.

Я посветил ярче. И увидел его.

Нечто, напоминающее человеческую фигуру, но искаженную, пульсирующую, словно сотканную из теней. Оно двигалось, царапая когтями стены, пытаясь прорваться наружу. Его глаза – два уголька, горящие злобой и отчаянием.

В этот момент я понял, что Гойда – это не просто сказка, не просто дух леса. Это воплощение боли и ненависти деда Ефима, запертого в своем проклятом доме. Он не превращает людей в тени, он поглощает их, забирает их жизненную силу, их воспоминания, их саму суть.

Голос снова раздался, теперь ближе, зловеще-шепчущий:

"Я жду… Я всегда жду… Тепло… Воспоминания… Еду…"

Я отшатнулся, споткнулся о корень дерева и упал. Тень в доме словно ожила, потянулась ко мне, словно щупальца. Я почувствовал леденящий душу холод, проникающий в каждую клетку тела.

Я вскочил и бросился бежать, не оглядываясь. Бежал сквозь лес, спотыкаясь о корни деревьев, чувствуя, как за мной гонится нечто невидимое, нечто древнее и злое.

Я выбрался из парка, задыхаясь и дрожа. Больше я никогда не вернулся к проклятому дому.

Спустя годы, я так и не смог найти рационального объяснения тому, что произошло в Балатовском лесу. Я узнал, что многие, кто пытался разгадать тайну этого места, исчезали без следа. Местные говорили, что Гойда умеет менять облик, принимать вид знакомых людей, чтобы заманить путника в свои сети.

Иногда, в самые темные ночи, над лесом поднимается странный, зеленоватый туман. И те, кто оказывается в нем, теряются, блуждают кругами, пока не находят покосившуюся избушку. А те, кто ступает на ее порог… исчезают.

Ruduga, [10.01.2026 9:40]
Я знаю, что Гойда все еще там, в проклятом доме, ждет свою следующую жертву. И если вы услышите вой волков в зимнюю ночь в Балатовском парке, помните

Ruduga, [10.01.2026 9:41]
…помните, что это может быть не волк. Это может быть Гойда, зовущий вас. И если вам вдруг покажется, что кто-то шепчет ваше имя в темноте, не оборачивайтесь. Не отвечайте. Просто бегите. Бегите так быстро, как только сможете, и молитесь, чтобы он не нашел вас.

Я вернулся в Петербург, но Пермь, Балатовский лес и проклятый дом деда Ефима навсегда остались в моей памяти. Я больше не могу слушать песни "Короля и Шута" без содрогания. Теперь это не мрачные сказки, а жуткое предзнаменование.

Я пытался рассказать о том, что видел, своим коллегам-краеведам, но они лишь крутили пальцем у виска. Считали, что я сошел с ума от переутомления и провинциальной тоски. Я перестал говорить об этом.

Но иногда, когда я просматриваю старые карты Пермской области, мой взгляд невольно останавливается на Балатовском лесе. И я чувствую, как по спине пробегает холодок.

Я знаю, что Гойда существует. И я знаю, что он ждет. Он ждет, чтобы поглотить еще одну душу, чтобы добавить еще одну историю в свою бесконечную коллекцию боли и отчаяния.

Иногда мне кажется, что он смотрит на меня, даже отсюда, из Петербурга. Чувствую его взгляд, холодный и голодный, проникающий сквозь пространство и время.

Я живу с этим страхом уже много лет. И я знаю, что он останется со мной до конца моих дней.

Потому что Гойда – это не просто легенда. Это реальность. И эта реальность гораздо страшнее любой сказки.