Вязаная корзиночка

Калитка рассыпалась прямо в руках, едва я ее коснулась. Старые скользкие позеленевшие реечки отломились от ржавых петель и упали к ногам, потянув за собой гирлянду дикого хмеля со старой черемухи, приветственно осыпавшую меня крупными холодными каплями недавно прошедшего дождя.

Маленькая тщедушная яблонька у входа, так и не спиленная папой за отсутствие плодов, несмотря на угрозы ей, стала пышным, раскидистым деревом, бархатистая синеватая листва которого розетками обрамляла изобилие завязей и маскировала незаметные от входа сплошные заросли колючего маслянисто-ароматного шиповника, уже набравшего розовые бутоны. Какими большими стали все деревья и кусты, необузданной силой жизни победившие почти полностью провисший старый сетчатый забор на деревянных опорах. От двух сортовых слив, посаженных бабушкой, пошел молодняк. Теперь он поднялся и окреп непроходимым сливовым садом, заполонившим и бывшие грядки, и то место, где в симбиозе с крапивой вольно буйствовали когда-то заросли малинника. Деревья-родители обнажили постаревшие стволы, покрытые лишайником, но все еще цвели по весне густо, потому и засыпали пространство крошечными овальными зелеными зародышами слив, не способных удержаться на материнских ветках в перенасыщенности будущего плодоношения. Сливовый сад поглотил грядки, цветники вдоль дорожек и бывший малинник, и предстал многолетним аргументом покинутости родных мест.

Ставшее хлипким и шатким крыльцо все еще держится, много лет назад мы играли на нем в карты с Никиткой, когда он ел недозревшие сливы, кривясь от кислоты и отбрасывая косточки в сторону, а я замирала от счастья, что они пришел в гости.
Осматриваю старую, обветшалую, но родную сердцу комнату... отсыревшие кровати, огромный красный абажур, старые, дорогие сердцу вещи в шкафу. А вот и Андрюшкин подарок – маленький медвежонок в связанной крючком корзиночке. И открытка, подписанная мне на день рождения Дашкой... Боже мой! Почти тридцать лет назад...

Мы сидим на северной террасе, и через белоснежный тюль пробивается золотистый лучик нежнее ярких огненных подсолнухов на занавесках. Мамин торт из юбилейного печенья, помазанного вареной сгущенкой, украшен первыми ягодами малины, а чай из листьев смородины и зверобоя очень ароматный и еще зеленый после заваривания. Но долго сидеть за столом даже в день рождения нам скучно. Идем ходить по улицам, наслаждаясь видами природы, небольших дачных домиков и самим процессом.

А на другой день, ближе к вечеру, слышу от калитки: «Наташ!», - чье-нибудь приглашение погулять, просто побродить свободно или зайти в беседку, увитую бешенными огурцами, или попить компота из первых плодов грушёвки с мятой. И я с трепетом отпрашиваюсь у отца, пока он растапливает самовар перед крыльцом, раскалывая крошечным топориком тонкие щепочки до лучин, а Долли, собака-боксериха, привязанная к вбитому в землю старому лому, переступает с лапы на лапу и постанывает от нетерпенья, ожидая появления миски с едой.

- На-таш! Пошли гулять! На-та-ша, - в этот раз кричит Андрюшка.
Папа слышит, что меня зовут, поднимает на меня понимающий взгляд, а я скромно у него спрашиваю:
- А можно мне пойти погулять?
- Спроси у мамы.
Незаметно подхожу поближе к маме, увлеченно и эмоционально беседующей через забор с соседкой, тетей Тоней, и улучаю паузу, чтобы задать сокровенный вопрос:
-Мам, можно мне пойти погулять?
- У папы спроси.
- Я уже спрашивала.
- И что он говорит?
- У тебя спросить.
- Ну тогда иди погуляй до восьми.
- Может до девяти?
- У отца уточни.
Бегу к отцу радостная:
- Пап, мама сказала, что можно погулять.
- До скольких?
- Сказала, у тебя уточнить.
- Тогда до восьми.
- Может, до девяти?
- До пол девятого. Но в восемь прийти переодеться.

А Андрюшка все кричал и кричал уже назойливо:
- На-таш! Идешь гулять?
- Иду!! – отвечала я от двери. - Ракетки брать?

А Андрюшка все кричал и кричал уже назойливо:
- На-таш! Идешь гулять?
- Иду!! – отвечала я от двери. - Ракетки брать?
- У меня ж есть.
- Тогда воланчик мой.
- Бери тот, что с пластилином.
- Все взяла, больше - лучше, - закрываю старую калитку.

Андрюшкины ракетки легкие, красивые, дорогие, видимо. Сразу за его домом, крайним от леса, маленькая защищенная от ветра полянка, с огромной елкой с краю, распустившей гигантские ветки. Всегда играем там.

- Опять застрял… - воланчик не падает на землю, а лежит где-то на лапных иголках.
- Да говорю, подавай сверху! – кричит мне Андрюшка.
- Да у меня сверху не подается.
Запускает ракеткой по воланчику, она остается на той же ветке.
- Давай вторую.
Повезло. Весь комплект оказался на земле. И воланчик летает дальше, вдохновляя и изумляя разными касаниями хвои, пока шея не затекает смотреть вверх.
- Пойдем за орехами? – устал играть Андрюшка.
- Поздно уже.
- Завтра.
- Завтра родители не отпустят. Давай в понедельник лучше, у бабушки проще отпроситься.

Но подходящий понедельник затянулся почти до конца августа, когда у родителей уже закончился отпуск, а остаток утекающих мгновений лета проходил с бабушкой. Но и то с утра зарядил по-осеннему холодный дождик, а небо стало таким печально-серым, что даже не хотелось бегать по лужам в сапогах и жевать ягоды недозрелой черноплодки. Так что бабушка сама пошла в магазин, а Дашка, с утра пришедшая от нечего делать, осталась посидеть у меня в гостях.

- На-та-ша! – послышался голос с улицы, Андрюшка пришел.
- Бабушка в магазин ушла, заходи к нам, мы с Дашкой сидим.
- Может в карты сыгранём? – предложил он со входа.
- А у тебя есть?
- Не.
- Была колода, но ее, кажись, Темка случайно унес. Ща, в серванте поищу, - засуетилась я.

Все вместе подошли к старинному серванту с широкой большой стеклянной средней дверцей, за которой нижние полки аж прогнулись от старых влажных пожелтевших книг, средние – от посуды, а верхняя была завалена всякими ценностями и сокровищами, в самом центре которых красовалась маленькая ажурная корзиночка, подаренная на какой-то из прошлых дней рождения. Ее связала Андрюшкина бабушка из самых обычных хлопковых белых ниток с катушки. Но работа была тонкая, аккуратная, а главное, корзиночка была твердая, потому что рукодельница чудесно накрахмалила ее так сильно, что вот уже несколько лет она не теряла ни форму, ни завоеванное в моем сердце место. Корзиночка с маленьким пушистым мишкой внутри так и притягивала взгляд:
- Как она держится? – спросила Дашка, рассматривая тонкие ажурные стеночки.
-Что? - уточнил Андрюшка.
-Корзиночка.
-А, да это бабушка ее сахаром пропитала.
- Как это? Я думала крахмалом – удивилась я.
- Не, она варит горячий сахар и потом вот так делает!
Мы стали рассматривать корзиночку, вытащив ее из шкафа, все вместе, а когда налюбовались и поставили на место, то продолжили осмотр самого шкафа.
-Ого, у вас тут тушь! И помада! Вот это да! – изумился Андрюшка.
- Ты когда-нибудь красил губы?
- Нет, ты чего.
- А давай, - засмеялась Дашка.
- Ну а чего? Давайте.
- Правда, что ль?
-Ну да, а чего?

У старого зеркала был чуть сколот уголок и местами были старые черные звездочки, от старости оно уже плохо что-либо отражало, так что мы весело, с хохотом помогли Андрюшке накрасить губы.

- Давай тогда и ресницы! – разошлась Дашка.
- А как я потом смою?
- Ну как? - водой и мылом.
- Ну ладно, давайте тогда.
- Ой какой ты красивый! – веселилась я от души.
- Как девочка! - снова засмеялась Дашка, и мы все вместе покатились со смеху.
- А давай я сделаю тебе хвостик?
Волосы у Андрюшки густые, темно-русые, прямые и не такие уж короткие. Но он все же засомневался:
- Не будет держаться.
- А у меня лак есть. Для волос! Смотри.
- А шампунь у тебя есть, Наташ?
- Вроде был.
- Ну поищи!

Я стала искать шампунь так усердно, с такой глубокой надеждой, что он где-то есть и обязательно обнаружится, будто от этого судьба зависела, и вообще успех некоего важного мероприятия, в котором позорно было бы ударить в грязь лицом, зависел теперь полностью от флакона шампуня, который все же нашелся.

Волосы были подняты вверх и собраны в небольшой хвостик на самой макушке, а те, что не поддавались, закрепили лаком, пригладив и прижав их к голове.
 
Добрались даже до маминых теней, всегда голубых, что очень необычно смотрелось в сочетании с карим цветом Андрюшкиных глаз. Для полноты образа чуть провели помадой по скулам и растерли ее как румяна. Получилось абсолютно умопомрачительно невозможностью происходящего! И мы пребывали в эйфорическом восторге преступников-заговорщиков, только что ограбивших банк! Полицией, конечно, должна была стать бабушка, что вот-вот могла вернуться с рынка. Так что Андрюшка побежал мыть голову, а мы с Дашкой быстро убирали следы деяний.

Он прибежал буквально весь мокрый.
-Ты что наделал? - заволновалась я.
Дашка же покатывалась от смеха: мокрые волосы стояли эрокезом, а тушь была размазана по лицу.
- Все смылось? - кричал он.
-Нет, - присоединилась я к Дашкиному хохоту, рассмотрев мокрую жертву.
Тогда он пошел не к рукомойнику, а к шлангу с ледяной водой и плескался очень усердно, потому что во второй раз пришел уже вполне чистый, но окончательно промокший.
- И как же ты теперь?
- Ну ничего, под дождем, скажу, намок.
- Беги тогда скорее домой, пока на улице-то дождь. А то замерзнешь весь!
Дашка тоже скоро ушла после возвращения бабушки с продуктами.

Ушла и бабушка. Лет двенадцать назад.

А корзиночка так и застыла белыми ажурными стеночками, будто навеки осталась во времени, запечатлелась в нем, пережив свою создательницу, пережив тысячи рассветов с проблесками солнца за стеной и тысячи закатов в лучах солнца, падающих на нее сквозь стекло. Корзиночка осталась все такой же, не изменив ни форму, ни цвет, она выстояла в жару и в морозы, и даже убивающая с годами книги влажность не изменила окаменевший сахар.

По крыше застучали все усиливающиеся капли дождя и где-то со звоном потекла струя воды. Я вышла на северную террасу, где сквозь разрушенные временем доски пола проросли ветки малины и полуживыми белесыми ростками боролись за жизнь и эту струйку воды через полуразрушенную крышу отдельные высокие травинки.