Дерновластие и воля

Предисловие

Перед вами — один из удивительных и спорных свитков, сохранившихся в архивах Минас-Тирита после Войны Кольца. Его авторство остаётся загадкой: некоторые приписывают его перу безвестного гондорского летописца эпохи Наместников, другие — странствующей сказительнице из северных земель, чьё имя кануло в Лету. Сам текст, составленный на вестроне, но с заметным влиянием диалектов Пеларгира и даже намёками на речи Востока, представляет собой не летопись битв или родословную королей, а глубокое размышление о природе власти, воли и правления. Автор, чьё имя скрыто под покровом времени, был, судя по всему, не только учёным, но и наблюдателем, чей взгляд простирался за пределы крепостных стен и дворцовых интриг. В этом трактате, который можно назвать вольным пересказом утраченных хроник и устных преданий, переплетаются истории Гондора, Арнора, вольных городов у Моря и даже тёмных земель Мордора. Здесь нет героических баллад о подвигах — вместо них читателю предлагается напряжённый диалог с прошлым, попытка понять, почему одни государства рушились, а другие выживали, почему «власть народа» оборачивалась то свободой, то новой тиранией, и как воля отдельного человека уживается с волей толпы.

Этот свиток — не каноническая история Средиземья, какой её знают по песням бардов или указам королей. Скорее, это взгляд изнутри, попытка осмыслить политическую мысль эпох, предшествовавших воссоединению Королевства. Автор свободно обращается с классификациями мудрецов Гондора, но идёт дальше — задаёт вопросы, которые и сегодня звучат злободневно в любой стране, где правят, спорят и мечтают о справедливости. Пусть некоторые выводы покажутся спорными, а параллели — натянутыми, ценность этого текста в другом: он напоминает, что история власти — это не только смена династий и битвы, но и вечный поиск баланса между свободой и порядком, между волей одного и волей многих.

Да будет этот свиток прочитан с открытым умом — ибо, как говаривали в Ривенделле, даже в самых тёмных хрониках можно найти искру света, если знать, где искать.


Из собрания уцелевших рукописей Гондора,
переписанно и дополнено в годы Четвёртой Эпохи.




1

Почти две с половиной тысячи лет назад один из мудрецов Гондора, классифицируя виды правления, выделил шесть способов — три «правильных» и три «неправильных». К правильным он отнёс монархию, где власть у одного (как у короля в Минас Тирите), аристократию, где власть у немногих мудрых (подобно Совету Мудрых в Ривенделле), и политейю, где власть у всего свободного народа. Неправильными же считались тирания (власть узурпатора, как у Саурона в Мордоре), олигархия (власть немногих корыстных, подобно Совету в Изенгарде при Сарумане) и охлократия — власть черни. При правильной форме правящие заботятся об общем благе, при неправильной — лишь о своей выгоде.

Долгие века история Средиземья была предсказуема. Королевства возвышались, упиваясь славой, а затем козни Тьмы или простая людская зависть низвергали их. Короли правили обширными землями, а прямое народоправство могло существовать лишь в пределах небольших общин, подобных Ширу. Разрастаясь, такие общины теряли своё простое устройство, и на смену воле народа приходила единоличная власть Повелителя или Наместника. Классификация гондорского мудреца оставалась в силе, но изменился сам дух времени: этическая оценка строя, столь важная для эльфов и нуменорцев, и личная добродетель правителя, столь ценимая в годах Арнора, постепенно исчезли из политических расчётов. Власть народа всё ещё числилась среди известных форм правления, но не вызывала у королей беспокойства. Они заключали союзы с вольными городами и даже поощряли смуты в землях своих врагов.

Прошли века — и старая классификация перестала отвечать реальности. Вольные общины с их прямым сходом, к которым только и применим был старый термин, исчезли или превратились во владения местных владык. Мощь централизованных государств росла, а с ней — странным образом — росла и личная свобода отдельного человека. Появились формы представительного правления, не имевшие ничего общего с древней охлократией, ибо та предполагала лишь прямое и буйное участие всех в управлении. В политической речи возникли новые слова: «Единое Королевство», «Закон», «Воля Личности», «Права народа». И всё же оставалось очевидным: государство всегда будет неволить отдельного человека, но быть благом для общества в целом. Главной задачей нового дерновластия стало уже не защищать права простого народа от посягательств олигархов, которые, владея богатством, жаждут и политической власти, но защищать Волю — суверенное право личности на защиту от власти, опирающейся на силу, и от толпы, опирающейся на своё право большинства.

Что такое дерновластие ныне? Исполнение воли большинства? Но тогда придётся счесть резню в Минас Тирите во время междуцарствия или погромы полуросликов в Бри «народной процедурой». Что такое дерновластие? Представительное правление, где народ избирает депутатов в Совет? Но ведь весь смысл такого правления — в том, чтобы народ не правил сам. История выборов — это история махинаций. Если бы народ голосовал за кого хотел, а не за заранее одобренных Советом Мудрых кандидатов, если бы он обладал хотя бы тенью могущества, которым обладала толпа в Пеларгире во времена Распри, выборы стали бы периодической катастрофой.

Недоверие к единоличному диктатору зиждется на здравой мысли: один человек не способен принять верное решение во всём. Вернее, всего сказать, что современное дерновластие есть уважение к правам меньшинства. Это идея законности оппозиции, возникшая недавно и немыслимая прежде: должность официального главы оппозиции, казалась бы таким же абсурдом, как должность официального отравителя при королевском дворе. Но что делать, если сама оппозиция, как случалось в наших краях, не признаёт правил игры и не ведает слова «компромисс»? Если между государством и обществом нет посредников в виде настоящих партий и союзов? Если нравы народа и политиков далеки от образцов Арнора и близки к нравам Пеларгира или старого Осгилиата? Простая причина, побуждающая меня взяться за свиток, в том, что мы можем творить будущее, не опираясь на прошлое, но судить о будущем можем только по аналогии с прошлым. Знание о грядущем доступно лишь одному роду людей: властителям. И то лишь поскольку будущее страны — часть их личных, не всегда исполнимых планов. Прогнозы же всех прочих обитателей Средиземья строятся по принципу старого диагноза целителя: «Пациент или выживет, или умрёт». Они верны, но бесполезны.

Именно такие прогнозы вот уже годы предрекают Гондору — кризисы, тяжёлое хозяйственное положение, умеренно-твёрдую власть Наместника и медленный переход к свободной торговле, создавая у слушателей ложное чувство понимания. При этом они полностью игнорируют не хронические недуги, а краткие, яростные катастрофы, которые и вершат судьбы эпох.

Но наши знания о прошлом открыты каждому, кто пожелает вникнуть.

Власть по природе парадоксальна, но ни с одной её формой не связано столько противоречий, сколько с властью народа — дерновластием.

Почему современному дерновластию — немногим более двухсот лет, а слову — тысячелетия?
Почему мы называем этим словом строй, которого не знала древность и который она так бы не назвала?
Почему рождение цивилизации, то есть Государства, везде сопровождалось угасанием первобытного равенства?
Почему летописцы Эпох Единых и Разделённых Королевств единогласно считали народовластие одной из наихудших форм правления?
Неужели не было иных способов удержать власть от тирании, кроме как отдать её толпе?
И существует ли вообще истинная «власть народа», или, как говаривал один хитроумный советник из Дола-амрота, в истории нет ничего истинного самого по себе, но всё зависит от обстоятельств?

2

Повелитель Мордора мог бы с полным правом провозгласить свои земли родиной дерновластия, ибо первые общины, где собирался сход свободных орков-воинов, появились в глубокой древности у подножия Роковой Горы. Собственно, это и были первые опыты общего дела после падения Мелькора. Возникла новая форма существования: не племя, а военный союз, где власть и добыча были тесно переплетены. Разумеется, не все оркские скопища имели такие сходы. Некоторые подчинялись напрямую Тёмному Властелину. Некоторые управлялись особыми предводителями — кметами. Некоторые кметы, захватив власть, клялись, что «искоренили рабство у слабых и водворили волю для сильных».

Как и большинство ранних форм правления, эти военные демократии рождались не из хозяйственной нужды, а из необходимости войны. Они жили там, где основой войска было ополчение свободных, вооружённых воинов. Быть свободным и участвовать в сходе значило быть воином. Как только над простыми бойцами возвышалась каста привилегированных воинов (вроде уруков или олог-хай, обладавших лучшим оружием), строй смещался к аристократии. А если вождь обзаводился личной стражей из преданных ему существ, он быстро становился тираном. Таким образом, эльфы и нуменорцы не обладали монополией на народное правление. И в те века, когда мудрецы Гондора составляли свои классификации, в далёких восточных землях также различали правление одного вождя и правление круга старейшин племени.

Слово «дерновластие» стало распространённым к концу Третьей Эпохи. Оно обозначало смутный и подозрительный, с точки зрения учёных мужей Гондора, порядок, царивший в некоторых вольных городах Гондора, вроде Пеларгира. В отличие от нынешнего его употребления, оно имело чёткий смысл: строй, возможный лишь внутри города-крепости, где носителем власти является общий сход всех свободных горожан. Любое ограничение по знатности или богатству превращало этот строй в олигархию. Главным конфликтом, потрясавшим южные земли в конце Третьей Эпохи, стал конфликт между вольнолюбивым, но склочным Пеларгиром и жёстко управляемым, олигархическим Долом-амротом. Хотя с нашей точки зрения оба города могли сойти за свободные. Разбирая старые хроники, мы обнаружим, что величайшие летописцы и мудрецы — те, что жили при дворе Наместника, — отдавали предпочтение порядкам Дола-амрота, а не буйству Пеларгира.

Итак, с одной стороны, идеал Личной Воли — столь чуждый культурам, ставившим во главу угла славу рода, долг перед сюзереном или служение Единому, — расцвёл именно в вольных городах. С другой, для многих мыслящих людей сама Воля и дерновластие как порядок оказались несовместимы. И хотя Дол-амрот не породил философов, способных воспеть его устройство, странно было бы думать, что неприязнь современников к пеларгирской вольнице не имела оснований. Нельзя не признать, что история Пеларгира — это не только повесть о богатстве и мореходной славе, но и цепь политических и хозяйственных катастроф. Если в правовом государстве Воля ведёт к стабильности, то при господстве толпы Воля и Порядок были несовместимы. Говоря о безрассудствах пеларгирской черни, обычно вспоминают изгнание мудрого корабела. Но от этого урона не было. Политическая же история Пеларгира — это история постоянных смещений и судов над успешными капитанами и полководцами. Победитель корсаров Умбара был оштрафован и умер в темнице, герой обороны гавани был дважды осуждён, другой славный воин изгнан «на всякий случай», а заключивший выгодный мир с харадримом адмирал также был изгнан решением схода. Словом, ничто так не способствовало ослаблению Пеларгира перед лицом угрозы с моря и утрате им влияния, как его собственное буйное дерновластие. За всё время вольности Пеларгира не было ни одного видного деятеля, кроме, пожалуй, одного старого градоправителя времён расцвета, который бы не был осуждён на изгнание или смерть. Зависть черни казалась неизбежной спутницей прямого народоправства.

Дерновластие древних не подразумевало свободу для всех партий и уважение к инакомыслию. Оно означало нечто конкретное: победу партии «вольных» (часто бедняков) над партией «знатных» (часто богачей). Летописец оставил нам описание того, как водворялась «народная власть» в одном из прибрежных городков после ухода гондорского гарнизона: «Узнав, что помощь из Минас Тирита не придёт… вольнолюбцы принялись убивать в городе тех, кого считали противниками. Схваченных и уже посаженных на корабли для несения службы, они вывели на берег и перебили. Затем, войдя в храм Улмо, они убедили полсотни укрывшихся там молящих выйти, якобы для суда, и всех осудили. Но большая часть отказалась покинуть святилище. Увидев участь первых, они стали убивать друг друга прямо у алтаря. Иные повесились на деревьях в священной роще… В течение семи дней победители продолжали расправу, обвиняя жертв в покушении на свободу, хотя некоторых убивали из личной мести, а иных — даже их собственные должники».

Эта резня «произвела ужас, особенно потому, что такое ожесточение явилось впервые. Впоследствии всё побережье было потрясено борьбой партий. В каждом городе вожди черни призывали на помощь пиратов Пеларгира, а предводители знати — дружины Дола-амрота…»

Летописец крайне пессимистично смотрел на саму возможность справедливости в годину междоусобиц.

«Воистину, у предводителей обеих партий на устах благородные слова: «равенство для всех» или «мудрая старина». Они клянутся, что борются за благо города, на деле же — лишь за свою власть. Стремясь любой ценой одолеть соперника, они совершали низости, а в мстительности заходили ещё дальше, руководствуясь не правдой или пользой для города, а лишь выгодой своей кучки. Обретши власть через подкуп или насилие, они спешили утолить ненависть. Благочестие и страх перед гневом Валар были для обеих партий пустым звуком… Умеренные горожане, не примкнувшие ни к кому, гибли от рук обеих сторон… И часто верх одерживали как раз люди самые грубые и невежественные, ибо, чувствуя свою ущербность и опасаясь, что более ловкие и умные противники перехитрят их, они без раздумий пускали в ход насилие…»

Итак, повторим: дерновластие в древности не было формой мирного сосуществования партий. Это было просто правление партии «вольных», то есть толпы, которая «того, кто ей потакает, влечёт к гибели вместе с собой, а того, кто не желает угождать, губит ещё быстрее». Итоги недолгого века дерновластия в приморских городах подвёл поздний историк: возвышение Пеларгира было стремительным, цветущая пора его коротка, а расцвет приходился на те краткие периоды, когда при формальной власти схода реально правил один сильный и мудрый градоправитель. Дерновластие противоречило само себе, достигая успеха лишь тогда, когда переставало быть собою. Однако ещё шатче, чем положение военачальника, было в таких общинах положение человека зажиточного. Как точно заметил тот гондорский мудрец, бедняки Пеларгира, «будучи равны в одном — в личной свободе… полагали, что благодаря этому равны во всём». Горожане, получавшие плату за участие в судах и сходах, скоро отвыкали от ремесла и смотрели на эти подачки как на главный источник пропитания. Делёж казны и конфискованного у «врагов народа» имущества стал основным социальным институтом. «Люди выходят с народного схода не как из собрания граждан, но как с дележа добычи», — писал один оратор. «Эти люди, — вторил ему другой, — должны жить на выплаты за посещение судов и собраний. Нужда делает их слепыми приверженцами демагогов… которые желают, чтобы удел бедности, дающий им власть, стал как можно более распространённым». Пеларгир первым столкнулся с проблемой, которая века спустя казалась неразрешимой: если власть у большинства, и это большинство — неимущие, то государство неминуемо движется не к свободному торгу, а к экономике дележа и принудительных поборов с богатых. Там, где этот переход не происходил «мирно», у народа всегда находился честолюбивый вождь. Как заметил историк, везде, где «толпа приучена демагогами жить за чужой счёт… при дерновластии дело легко доходит до убийств, изгнаний и раздела земель, коль скоро толпа находит себе предводителя». Узурпатор жаждет власти, а народ — передела земли и отмены долгов. Логикой класса движимы лишь низы, политиком же движет логика власти. Один из знатнейших людей в Лоссарнахе, захватывая власть, начал с изгнания и разорения богатых землевладельцев. Богатейший купец Пеларгира, стремясь к единоличной власти, «привлекал к себе бедняков, вооружал их и держал при себе самых отчаянных головорезов». Речь шла не только о пополнении казны, но о том, чтобы, раздав деньги сторонникам, сделать народ соучастником преступлений и верным стражем своей власти. «Изгоняя знать и даря свободу их рабам, узурпатор мог превращать граждан — в покорных подданных». Повсюду в те смутные времена узурпаторская власть слагалась из трёх частей: лидер, следующий лишь логике силы; его вооружённая и преданная дружина; и, наконец, беднейший народ, наученный жить за чужой счёт.

Существуют три вопроса, которые должно разрешить дерновластие:
1. Как удержать людей, равных в правах, от дележа чужого имущества?
2. Как обеспечить не только волю, но и прочный порядок?
3. Как дать возможность принимать быстрые, единоличные решения в час войны или бедствия, не подвергая опасности весь строй в мирное время?

Дерновластие древности не сумело ответить на эти вопросы и показало, что в обществе, где народ беден, власть большинства не гарантирует согласия и ничуть не приближает к справедливому государству. Чем больше народ чувствует себя хозяином — тем ближе хозяйственный упадок или политическая катастрофа.

3

Отворачиваясь от неистового дерновластия, мудрецы искали более совершенную государственную форму, способную даровать гражданам безопасность, а земле — долгий мир.

Прообразом такой государственности для древних эльфийских философов стал не Лориэн и не Ривенделл, а Нуменор времен своей высшей славы — не только из-за просвещённой монархии, но из-за разделения советов и обязанностей. Речь, разумеется, шла не о разделении власти законодательной, исполнительной и судебной — до появления таких концепций среди людей оставались века, — а о гармоничном сочетании в одном королевстве начала монархического (власть Короля), аристократического (Совет Скипетра) и общенародного (Собрание народа в Андуниэ). Именно эту, несколько идеализированную, модель (ибо полноправными в Нуменоре были лишь члены рода Элендиля) использовал поздний гондорский историк, объясняя государственное устройство Арнора в дни его расцвета и причины, по которым Дунадан Севера одно время превосходил южан в мудрости. Подобно эльфийским мудрецам, он придерживался теории неумолимого круговорота шести форм: Король, пекущийся о благе подданных, постепенно становится тираном (как случилось с поздними правителями Нуменора). Его приближённые, восстав, отнимают власть и устанавливают правление совета знати. Но и аристократия вырождается в олигархию, народ восстаёт против неё, учреждая дерновластие. Первое время в нём живёт дух равенства и общего блага. Увы, скоро берёт верх подлинная натура толпы, которая «легкомысленна, алчна, неразумна и жестока». После этого государство «украсит себя благороднейшим именем свободного народного правления, а на деле станет наихудшим из государств — властью черни».

Выходом из этого вечного круга политических катастроф, по мнению историка, является смешанная форма правления. Арнор времён Элендиля характеризовался смешением начал и их взаимным обузданием: власть Верховного короля соответствовала царской, Совет в Аннуминасе представлял знать и мудрость, а главы семейств и княжеств родов Эриадора и Кардолана также имели свой голос. Эти категории, предложенные летописцем уже после падения Арнора, описывают его строй куда вернее, чем любые позднейшие определения. Различие исторической судьбы, скажем, Гондора и раздробленных княжеств Рованиона заложено уже в разнице между словами «дерновластие» и «королевская власть» — словами, которые нынешние полуучёные порой смешивают. Если «дерновластие» означало лишь одну из возможных в городе форм, то «королевская власть» выступала как синоним государства вообще, его оси и миропорядка. Другое существенное различие между механизмами власти в вольных городах и королевствах отражено в статусе двух понятий: «узурпатор» и «наместник».

В Пеларгире или упомянутом Арнахе узурпатор был фигурой незаконной, поправшей древние уложения. В Гондоре же наместник являлся властью строго легитимной. В экстремальной для государства ситуации, будь то долгое междуцарствие или великая война, Владыка Гондора по совету Совета передавал всю полноту военной и гражданской власти одному лицу. Политическая мудрость, стоявшая за этим, гласила: если в час смертельной опасности не вручить власть одному достойному законным путём, её захватит недостойный — путём мятежа. Такое временное единоличие позволяло Гондору выстоять в Битве при Ладросе, отбить натиск кочевников и удержать границы. Отсутствие же чёткого подобного института отдавало города вроде Пеларгира на откуп демагогам и узурпаторам.

Иным обстоятельством, обусловившим закат вольных городов и возвышение королевств, было бессилие народных сходов перед рвущимися к власти вожаками и беспощадная расправа королевских советников с теми, кто заигрывал с толпой, покушаясь на установленный порядок. Возвращаясь к классическому делению государств на монархические, аристократические и демократические, нельзя не заметить, что оно подходит лишь для классификации городов-убежищ или маленьких княжеств. Территориальные же королевства всегда оказывались монархиями или империями (так Арнор, переросший размеры родового удела, стал королевством, а Гондор — империей), и действующие в них механизмы сдержек — принципиально иные: произвол короля ограничивается обычаем и волей его знатнейших вассалов, с одной стороны, и древним законом — с другой. Убеждение, что общинное правление возможно лишь в пределах одной долины или крепости, а протяжённое пространство требует твёрдой руки короля, зародилось ещё в Эпоху Разделения и, казалось, подтверждалось всем ходом истории Средиземья — вплоть до воссоздания Воссоединённого Королевства Элессаром (не считая, разве что, замкнутого и особого уклада Шира). Замкнутость, присущая прямому народоправству, и сравнительная неразвитость управленческой челяди в древних королевствах привели к парадоксу. Дерновластие как способ городского самоуправления и монархия как способ управления землёй не противостояли, а дополняли друг друга. Завоёванные Гондором земли к востоку от Андуина долгое время сохраняли свои племенные сходы и обычаи, как сохранили самоуправление гномьи кланы, вошедшие в союз с Дунаданами. Со временем гондорские наместники этих земель с увлечением втягивались в местные распри, поддерживая то одну знать, то другую, и не сразу понимали, что вельможе следует опасаться не соседа-князька, а именно народа, требующего «воли» и «прав». Городское самоуправление стало непременной чертой позднего Гондора, особенно после угасания королевской династии, стремившегося выстроить свою оборону на началах местной ответственности. Примерно такого же рода трансформация произошла в Ристании и прочих провинциях. Наместники Минас Тирита, не способные более напрямую управлять отдалёнными землями, сделали из местного самоуправления орудие контроля и сбора податей. Община продолжала сохранять видимость самостоятельности: право суда по малым делам, устройство ополчения, сбор местных податей. Правда, сбор этот был уже не правом, а тяжкой обязанностью. Состоятельные землевладельцы были фактически приписаны к сословию старшин. Сочетание общинного круга и жёсткой воли центра превратило их в бесплатных чиновников, своим имуществом отвечающих за исправный поток зерна и рекрутов в столицу, жалованья же не получающих. Люди среднего достатка, основа стабильности любого государства, стремительно разорялись или бежали. Обычай гласил: если человек, назначенный в старшины, бежит, его надлежит разыскать; если не найдут — отдать его землю другому, кто согласится нести эту службу. Разысканного же ждала кара: «он будет обязан целых два года нести тяготы старшины без права откупа».

В сущности, история позднего Гондора повторяет историю многих распадающихся империй: начиная с эпохи Наместников он стал «опиравшимся на повинности государством по образцу древних деспотий». Парадоксально, но факт: если в Пеларгире мы видели, как дерновластие уводит город от богатства и морской торговли, то в позднем Гондоре мы видим, как местное самоуправление становится идеальным орудием централизованного деспотизма, выжимающего из провинций последние соки для поддержания дряхлеющего, но всё ещё грозного Минас Тирита.

4

Таким образом, к концу Третьей Эпохи политическая мысль Средиземья, пройдя через горнило опыта вольных городов, королевств и империй, пришла к своеобразному тупику мудрости. С одной стороны, чистая монархия вела к вырождению в тиранию (Нуменор под сенью Саурона) или к истощению династии (Гондор). С другой, дерновластие вела к охлократии, разорению лучших и скорой гибели (Пеларгир). Смешанные же формы, будь то Арнор или ранний Гондор, оказались хрупкими и зависимыми от добродетели правителей и мудрости советников — качеств, которые, как показала история, суть ресурс исчерпаемый и ненадёжный. Величайший парадокс заключался в том, что именно война, это крайнее проявление государственной необходимости, на время сняла это противоречие. Теоден, король Рохана, и Денетор, Наместник Гондора, в час смертельной опасности обрели почти неограниченную власть — первый по праву крови и доблести, второй — по должности и отчаянию. Их власть была принята народом и знатью как спасительная и легитимная, ибо кризис оправдывал единоначалие. Но что будет после? Вопрос этот висел в воздухе на пирах Победы.

Ответ дало не учение мудрецов, а символический акт — коронация Арагорна, Элессара Тельконтара. Воссозданное им Воссоединённое Королевство попыталось синтезировать все три начала, избегнув их пороков:

1.  Монархическое начало было представлено самим Королём, носителем древней крови и благословения Валар, но ограниченное Возобновлённым Союзом с Эребором и доброй волей с Келеборном Галадримом.

2.  Аристократическое начало воплотилось в восстановленном Совете Гондора и Совете Севера, куда вошли представители знатнейших родов, мудрейшие (вроде Гэндальфа) и князья союзных земель (такие как Фарамир, Князь Итилиэна).

3.  Начало народное нашло своё выражение не в буйных сходах, а в твердом законе и восстановлении древних прав и вольностей для всех свободных народов — от гномов до хоббитов Шира, чья независимость была скреплена королевским указом.

Это была не механическая смесь, а органичный сплав, скреплённый личным авторитетом победителя и общей памятью о только что отгремевшей Братской Войне. Арагорн правил не как абсолютный деспот, но как верховный арбитр, гарант закона и защитник границ. Его власть была сильна именно потому, что он добровольно ограничил её, вернув автономию регионам и подтвердив привилегии. Но и здесь философ мог бы усмотреть зёрна будущих проблем. Королевство вновь стало обширным, а смешанное правление, как показал Полибий и его последователи, устойчиво лишь до тех пор, пока держится баланс. Что будет, когда уйдёт поколение героев, скрепивших его своей кровью? Не начнёт ли совет знати вырождаться в клики, борющиеся за влияние? Не превратится ли твёрдый закон в пустую форму, за которой скрывается произвол мелких правителей? И не станет ли королевская власть, столь чтимая при Элессаре, при его слабых преемниках лишь ширмой для нового узурпатора или нового демагога? Эпоха Четвёртая, эпоха Владычества Людей, только началась. Её политическая история будет историей попыток удержать этот хрупкий баланс между силой Короны, мудростью Совета и вольностью Народа. И возможно, главный урок прошлого, пронесённый через тьму лет, заключается в том, что не существует единственной, совершенной и вечной формы правления. Есть лишь более или менее удачные попытки смертных, сменяющих друг друга под нестареющими звёздами, ответить на вызовы своего времени — используя опыт прошлого, но не становясь его рабами. И в этом вечном поиске баланса между Свободой и Порядком — суть всей политической истории, будь то в Пеларгире, Гондоре, Минас Тирите или в любом другом уголке мыслящего мира.

5

Дерновластие существовало не только в Атлантиде у Нуменорцев или вольных городах Гондора. Но вот что было выдумано эльфами в дни их расцвета и усвоено высшими культурами Средиземья — это Воля как понятие, Воля как осознанная ценность. Воля как краеугольный камень культуры действительно не имела аналогов в иных мирах и у низших народов, где центральное место продолжали занимать иные добродетели: воинская слава, клановая честь, верность вождю, сыновья покорность, месть за род и тому подобное. Все правители мира вершили свои дела во имя блага подданных. Летописи не сохранили ни одного эдикта, начинающегося словами «во имя зла и несчастья народа…». Но указы во имя Воли народа издавала лишь одна, весьма ограниченная группа культур — наследники эльфийской мудрости и нуменорской гордости. Если сравнивать место, занимаемое категорией Воли в обществах, скажем, диких племён Истлинга или Харадра, мы увидим разительный контраст. Состояние раба презирается там не потому, что он лишён личного выбора, а потому что раб — существо оторванное, выброшенное из круга кровных и племенных связей. Свободный же человек — это человек, встроенный в клан, род, общину. «Воля была лишь тенью вещей несравненно более важных, составлявших суть бытия — а именно принадлежности к своему племени. Поэтому, хотя каждый воин с гордостью сказал бы, что он — не раб, никто из них, спрошенный о главном в жизни, и не подумал бы назвать Волю». То же мы видим и в древних обычаях людей Темных Веков, где слово, обозначающее освобождение пленника, буквально значило «стать одиноким», «потерять покровителя рода». Освобождение от рода, от зависимости от сородичей и их поддержки — словом, всё, что подразумевается под Волей сейчас, для большинства народов Средиземья считалось величайшим несчастьем, уделом изгоя или безумца.

Если физическое основание Воли было заложено в древнем Нуменоре, где власть Короля опиралась не только на род Элроса, но и на выбор народа, то понятийно она окрепла и закалилась в противопоставлении. В противопоставлении гордых, но суровых дунаданов Севера — роскошным, но раболепным дворам уцелевших чернокнижников на Востоке. В бесконечных распрях между эльфийскими княжествами, где каждое считало свою долю свободы единственно верной. «Слово это, — могли бы сказать мудрецы, — посеянное среди эльфов, погубило и наше и ваше владычество над Западными землями». Иначе говоря, сделало невозможным прочный союз, но и не спасло от медленного Угасания. Вскоре выяснилось: ни одно основополагающее понятие не подвержено искажению так, как понятие «Воля» (разве что «Справедливость» могла бы с ней соперничать). Культура, основанная на идее славы, родовой мести или даже торговой выгоды, обладает чёткими мерками. Трус, бежавший с поля боя, никому не докажет, что «стяжал великую славу». Обанкротившийся купец из Дола-амрота не станет хвалиться, что вёл дела «с великой выгодой». Понятие же гражданской Воли, едва родившись, подверглось наихудшим злоупотреблениям. Узурпатор в Пеларгире мог быть столпом городской Воли, пока правил по указке из Минас Тирита. А когда другой властитель с войском «освобождал» город от прежнего узурпатора, благодарные граждане тут же провозглашали нового вождя своим спасителем и восстанавливали в его честь храмы — в благодарность за возвращённую Волю. Гондор, как известно, также не покорял вольные города у Андуина, а «освобождал» их от власти разбойничьих князьков или от собственной буйной черни. В архивах можно отыскать монеты с профилем какого-нибудь гондорского капитана и надписью: «Чеканено в правление Освободителя Пеларгира». Для вящей убедительности надпись часто была выполнена на вестроне, а не на местном наречии. Наместники Гондора, проникшись высокой идеей, также не желали изгонять её из обихода. Слово «Королевство» никуда не исчезло — просто отныне общее благо было сосредоточено в особе Наместника. В своих обращениях к Совету он мог напоминать: «Я вёл эту войну за целостность Королевства». Его полководцы называли солдат «доблестными защитниками закона», а летописцы писали, что «тем и отличается власть Наместника Гондора от власти диких вождей, что последние правят рабами, а первый — свободными людьми». Максима, которая позднее, с развитием сложных государств, наполнилась смыслом, максима, гласящая: «То, что касается всех, должно быть одобрено всеми», — впервые прозвучала не в устах мудреца, а в эдиктах одного из самых жёстких Наместников, которого можно назвать кем угодно — спасителем границ, реформатором войска, блестящим стратегом, — но защитником личной Воли его назвать язык не повернётся. Не менее парадоксальным было и другое обстоятельство. Нынешнее оправдание дерновластия состоит в том, что оно выгодно для хозяйства. Напротив, идеал эльфийской и нуменорской Воли вдохновлялся противопоставлением. Противопоставлением простой, но гордой жизни дунаданов Севера — и богатой, но рабской участи нуменорских «людей короля», предавших Элендиля. Бедность, спутница Воли, и рабство, спутник роскоши, стали постоянными темами песен и сказаний. «Бедность при воле настолько же предпочтительнее благоденствия подданных при тиране, насколько свет Ламп Валар лучше тьмы Ангбанда», — могли бы сказать древние мудрецы, изумляя современного негоцианта, убеждённого, что воля ведёт к богатству. Когда посол Гондора пытался объяснить властителю Харадра причину непокорности дунаданов, той причиной оказывалась «суровость их земли и привычка довольствоваться малым». Проповедники взывали к свободным городам: «Мы безумны, потому что враждуем из-за скудных пастбищ на границе, тогда как на Востоке нас ждут непаханые земли и несметные сокровища!» Они не преувеличивали, говоря о скудости земель Гондора и богатстве Харадра: они лишь констатировали факт. Зависть черни, требующей от купцов податей, была для экономики губительнее алчности харадского наместника, требующего дани; народные бунты разоряли города вернее, чем вражеские набеги. Оказалось, что Воля экономически выгодна не всегда, но лишь при определённых условиях. Нищий народ, получив власть, препятствует не только стабильности, но и обогащению — как своему, так и всего края.

6

Таким образом, к идее Воли с самого начала прилепилась её тень — лицемерие. Она стала самым удобным знаменем для любой узурпации, самым звонким оправданием для любого грабежа. «Воля — это рабство» — этот будущий, чудовищный по своей циничности лозунг, был предугадан всей античной и средневековой практикой. Но была и другая, более тонкая и опасная ловушка. Волю стали смешивать с вольницей, с произволом. Если для эльфа Воля была осознанной сопричастностью судьбе Арды, а для верного нуменорца — служением высшему Закону, то для толпы в Пеларгире или для своевольного князька в Рудауре «быть вольным» всё чаще означало «делать, что хочу». Это было падением понятия, его опошлением. Из цели и блага Воля для многих превращалась в предлог и орудие. Здесь и проявилось фундаментальное различие между Волей как культурным достоянием и дерновластием как политической процедурой. Первое могло существовать и под скипетром мудрого короля (как в Ривенделле или в Гондоре при Элессаре), второе же, как показала история, часто эту Волю попирало во имя «воли большинства». Парадокс заключался в том, что высшие формы свободы оказывались возможны вне рамок чистого народоправства. Они требовали дисциплины духа, которую не мог дать счет голосов на площади. И потому подлинными хранителями идеи Воли на протяжении долгих Тёмных лет оказывались не шумные собрания, а немногие личности и закрытые братства: мастера эльфийских гильдий, хранящие секреты ремесла; мудрецы, как Гэндальф, следующий лишь велению долга; даже некоторые из Дунаданов, в одиночку охранявшие рубежи от тени. Их свобода была не в праве голоса, а в силе сказать «нет» — тьме, лжи, компромиссу со злом. В этом и заключался конечный ответ на вопрос, поставленный в начале: почему великие мыслители прошлого смотрели на власть черни с таким ужасом? Потому что они инстинктивно чувствовали: та Воля, которую они ценили как высший дар, в огне народного плавильного тигля не закаляется, а испаряется, оставляя после себя лишь пепел вседозволенности и ярмо нового тирана. И история Средиземья, от падения Нуменора до Смуты в Гондоре, была историей бесконечной попытки разрешить это противоречие — как совместить власть многих с внутренней свободой одного, как построить Град, который не стал бы ни казармой, ни безумной толпой.

7

Одно из основных убеждений Запада Средиземья состоит в том, что Восток — Харад, Рун, Кханд — не ведает дерновластия. Парадокс, однако, не в том, что на Востоке не было своего самоуправления. Парадокс в том, что оно было — признавалось, поощрялось, порою насаждалось самими Владыками, но при этом принимало формы, немыслимые и стеснительные для теории народовластия, рождённой в вольных городах у Моря.

Во-первых, и в землях под Солнцем Юга, и в бескрайних степях на Востоке от Моря Рун народ всегда принимал участие в управлении посредством восстаний. Это право за ним не оспаривалось. Напротив, на него охотно ссылались.

Там, где летописец Гондора будет оправдывать войну между королями Рохана и Дунландингов спорами о пастбищах или оскорблённой чести, сказитель Востока от лица своего повелителя возвестит нечто иное: «Роды степей и старейшины оазисов явились ко мне с речью, что народ стонет под гнётом жадности и жестокости, поставленных над ними наместников... Озадаченный такой мольбой, я отправил весть к вождю соседнего племени и предложил ему вместе избавить землю от правителей-лиходеев». Доктрина народного суверенитета, которую в Средиземье свяжут с именами поздних философов, равно как и право на мятеж, и право властителей сеять смуту в землях соперников, были политической аксиомой в самых разных культурах за Мглистыми Горами и за рекой Андуин. Народный бунт, бывший для гондорского хрониста слепой и тёмной стихией, не ставший предметом высокой поэзии, в песнях и сказаниях харадрим или истерлингов служил основой для самых захватывающих саг — о героях-разбойниках, грабящих караваны наёмных князьков, о простых пастухах, поднимающихся против колдуна-тирана. Там мятеж был частью культурного мифа, а не его нарушением. Правители Средиземья, в час кризиса, могли необдуманно бросить народу: «Ешьте солому, коли хлеба нет!» Владыки же Востока всегда держали наготове иную формулу: люди взбунтовались «ибо чиновники не проявили сострадания к голодающим и обездоленным». Следственный даргин мог доложить, что местные власти «превзошли в жестокости самих разбойников». Это не отменяло жестокой расправы с зачинщиками, но встраивало сам феномен восстания в космос культуры, заменяя категорию закона (на которую опиралось в поисках Воли Средиземье) на категорию справедливости — и укрепляло то самое «сходство в мыслительных образах у Повелителя и пахаря», которого так недоставало раздираемому сословными перегородками Средиземью. Помимо права на бунт, существовало ещё насаждаемое сверху право на самоуправление. Государства, почитающиеся в анналах Запада воплощением деспотии — как Древний Ангмар в дни его мощи или держава Черновластца в Мордоре с её планомерным устройством, — в качестве основной ячейки общества видели самоуправляющуюся родовую или деревенскую общину (гильд). Более того, они насильственно создавали эту общину, сгоняя покорённые племена в поселения с круговой порукой, подобно тому, как Саурон организовывал труд в своих шахтах и на полях Нурна. Самоуправляющиеся гильды свободных (или полусвободных) земледельцев были для Центральной Власти куда предпочтительнее деревень под пятой местного князька. Ибо князёк, пока государство сильно, требовал долю дани себе, а когда государство слабело — тут же превращался в независимого владетеля, отщепенца. Чиновник же, присланный из столицы, был дорог, ненадёжен и склонен к воровству. Поэтому ничто так не поощрялось гигантскими бюрократическими империями Тени, как крестьянское самоуправление на местах. И здесь — главное извращение. Самоуправляющаяся гильд вместо того, чтобы стать ячейкой Воли, служила краеугольным камнем восточного деспотизма. Народ сам, силой обычая и зависти, не давал отдельным семьям чрезмерно возвыситься или обогатиться. А государство, наложив на гильд круговую поруку по уплате дани и поставке рекрутов, с одной стороны, гарантировало себе стабильный поток ресурсов, а с другой — превращало соседа в надсмотрщика над соседом. Свобода коллектива оборачивалась тотальным рабством индивида перед коллективом. Фундаментальное отличие истории феодального Средиземья (Гондор, Арнор, даже Рохан) от истории, скажем, земель под скипетром Повелителя Мордора состоит в том, что восточным деспотам действительно удалось опереться на народ, сковав его общинными цепями, тогда как средиземная знать — нуменорского или иного корня — никогда не позволила бы королю обратиться через её голову к крестьянину. Государи Востока боролись за власть не с народом, а с родовой знатью, с наследственной аристократией. И не простолюдины, а привилегии высшего сословия были главным (и ненавистным для Власти) ограничителем этой власти. Чем шире и бесправнее была социальная опора трона, тем деспотичнее и уравнительнее было правление. Именно поэтому самые жёсткие общества Востока отличались невероятной для Средиземья социальной мобильностью, которую невежды могли бы счесть признаком «открытости». Верховная власть искала опору в людях без рода, без племени, без прошлого — в рабах, наёмниках, перебежчиках, всем обязанных лишь своему господину. Казнь такого человека не вызывала ропота клана. Мамлюк, купленный на невольничьем рынке Умбара, мог стать военачальником. Перебежчик из Гондора, принявший новую веру, мог рассчитывать на высокий пост в советах Владыки Мордора. Что вызывало в своё время даже некое мрачное восхищение у отдельных гондорских мыслителей, увидевших в этой системе торжество «заслуг» над «кровью». Парадокс, таким образом, заключался не в отсутствии самоуправления за пределами Средиземья. Парадокс в том, что для огромного большинства людей, живи они в «племенной дерновластии» кочевников или в гильде под всевидящим оком Назгула, самоуправление никогда не означало Воли. Безопасность, равенство в бедности, чувство слитности с родом и землёй — пожалуйста. Но сама идея Личной Воли чужда и враждебна идее гильда. Она есть как раз то, от чего община стремится оградить своих членов: риск выбора, возможность ошибки, право выделиться, шанс стать слишком богатым. Гильд гарантирует стабильность, но убивает волю. Самостоятельность личности начинается лишь за порогом общинного круга — и охраняется не государственными указами (ибо государство есть враг такой личности), а высокой культурой, эзотерическим знанием, личной верностью — сферами для избранных, что служат последним оплотом и посредником между всепожирающим самовластием Государства и одиноким, опасным своеволием Индивида.

8

Раннее Средневековье Средиземья забыло о дерновластии, ибо дерновластие есть форма государственного правления, а государство в западных землях после падения Арнора и ослабления Гондора исчезло почти вовсе. Держава Элендиля рассыпалась, политически и экономически, под ударами Великой Чумы, нашествий истерлингов, междоусобиц и тени с Востока. Бесполезно говорить тут о власти народа: она предполагает гражданство, а гражданство исчезло вместе с градом на холме. Его заменила система личных клятв и верности между вождем и дружинником, между лордом и крестьянином, известная в просторечии как Уклад Службы. Война и набег стали главным способом обмена благами. Натиск людей с Востока и Юга превратил великие дороги и речные пути из артерий торговли в опасные тропы, окаймлённые руинами. Непрестанная угроза делала караванное дело уделом отчаянных и возвращала мир к жизни одним поместьем, одной долиной. Рыцари Гондора и всадники Рохана кормились с земли, дарованной за службу, и превосходно гонялись за всеми теми, кто по роду занятий должен был перемещаться с товаром. Личная Воля, бывшая условием древней свободы, стала состоянием опасным и нежелательным для среднего человека. Не писанный закон Минас Тирита, а покровительство местного владыки защищало слабого от разбойников и диких зверей. Воля перестала быть высшей ценностью: одни спешили отречься от неё, обретя защиту сильного, другие — чтобы самим творить насилие, как мрачно заметил один летописец. Города-крепости, центры ремесла и учёности, приходили в упадок — их заменяли укреплённые усадьбы и замки, где жил рыцарь с оруженосцами, защищая своих людей и взимая плату с путников. Даже короли Рохана не имели каменной столицы, подобной былому Осгилиату, а кочевали со своим двором по стране в то редкое время, когда не отражали набеги с Востока. Но вот волна нашествий схлынула, и в землях Запада, в сером веке Третьей Эпохи по летоисчислению Гондора, вновь оживают городские гильдии и вольные советы. Они возникают в портах у Великого Моря, в долинах Белых Гор, на перекрёстках старых дорог. Как и в древности, эти вольные сообщества ограничены стенами города и ближними землями и стремятся держать свой круг замкнутым. Более обширные королевства, вроде ослабевшего Гондора, ничего против них не имеют. Как точно подметил один мудрец из Пеларгира: «Вольный город дарует права лишь своим рождённым в стенах. Корона же должна служить всем подданным». (А те государства, где знать была столь сильна, что сама избирала королей — как в некоторых смутных традициях послепавшего Арнора — влачили призрачное существование и не могли противостоять твёрдой руке.) Одни из таких городов были независимы или полунезависимы, как некоторые порты у Моря или общины в Белых Горах, другие входили в состав владений Гондора или Рохана как особые единицы, имеющие право самим вершить суд и собирать подати для сюзерена. Но была одна черта, отличавшая эти новые города от древних полисов эльфов или нуменорцев и роднившая их скорее с торговыми факториями Востока. В них правили люди предприимчивые, а не праздная родовая знать или неимущая чернь, и вокруг них царила не героическая воля древних, а суровая необходимость выживания. Они рождались не из воинского долга, а из нужды торговли: местные лорды охотно пользовались услугами купцов, дабы получить товары из дальних краёв, куда не доходил их меч, а вскоре — и услугами менял и ростовщиков, когда требовались деньги для похода или постройки крепости. Чтобы стать полноправным членом совета в Линхирске, нужно было владеть не оружием, а имуществом: домом, мастерской, складом — чем-то, на что можно было бы наложить взыскание в случае проступка. Батрак, подёнщик или слуга, не имеющий своего «места под солнцем», права голоса не имел. Словом, к власти в средневековых городах Средиземья пришли те самые нувориши, которые в древних городах-государствах были бы на положении чужаков, презираемых вольноотпущенников. Но ремесло торговца ненадёжно. Едва разбогатев, человек вкладывал деньги в землю или в покупку почётной, но бесплатной должности старшины. Образовывалась городская верхушка — старейшины; снизу их теснила новая волна голодных до дела выходцев из низов. Старейшины пытались удержать власть: выпрашивали у наместников торговые привилегии, диктовали правила цехам, давили конкурентов. В городах вместе с расслоением дел росла и иерархия зависти. Новый торговец ненавидел старого, подмастерье — мастера, а окрестные мелкие дворяне, переселившиеся за стены, становились вождями враждующих партий, и их склоки служили поводом для изгнаний и конфискаций. Те города, что сумели установить жёсткое олигархическое правление, откупаясь от черни хлебом и зрелищами, процветали. Там же, где знать в борьбе друг с другом стала заигрывать с толпой, воскресли все язвы античного народовластия. Характерна разница между Пеларгиром и городами Лоссарнаха. Официальная хроника могла представлять Пеларгир образцом смешанного правления (власть выборного градоначальника, совет корабелов и общий сход граждан), но на деле полноправные горожане составляли малую часть. Любопытно, что немногие попытки установить единоличную власть в Пеларгире исходили сверху и были связаны с демагогическими обещаниям освободить простой народ от гнёта олигархов — приём, обычный для той эпохи и непонятный позднее. Предоставляя ловким выходцам из низов возможность разбогатеть и жёстко отстраняя их от реальной власти, Пеларгир стал сильнейшим портом южного Гондора, оазисом стабильности среди мятежей, потрясавших долины. Напротив, в городах Лоссарнаха знать, расколовшись на враждующие кланы, то и дело призывала на помощь народ. В результате черни было легче грабить, чем честно торговать. Местные лорды, враждующие друг с другом, апеллировали к простонародью, а кратковременные узурпаторы начинали своё правление с раздачи конфискованного у богачей имущества.

«С тех пор как тень отступила от наших долин, — писал один летописец, — города эти, лишённые крепкой руки, установили у себя порядки, ведущие не к процветанию, а к распрям… Безнаказанность зла рождает партии. Злые объединяются в них из жадности, добрые — по необходимости. Хуже же всего то искусство, с которым вожди прикрывают благородными словами свои цели: будучи врагами свободы, они попирают её во имя защиты то народа, то старины. Ибо победа нужна им не для славы, а, чтобы одолеть соперника. Достигнув же власти, они творят любой произвол… Если иные города запятнаны этим, наш край болен этим недугом более иных, ибо законы наши пишутся не для общего блага, а для пользы победившей партии. Оттого едва одна распря стихнет, как вспыхивает другая».

Мы вновь видим борьбу партий, которые, как в древности, возглавляются знатными родами, и полное отсутствие мысли о договоре. Правда выясняется не в споре, а в стычке на улицах. И «партия», основа современного правления, справедливо видится летописцу ядом для свободы. «Если основатель общины не может избегнуть раздоров, он должен хотя бы не допускать образования вечных и ожесточённых партий». А те города, что оказались внутри растущих королевств, как Дол-амрот или крепости в Итилиэне? Они входили в феодальную иерархию, сохраняя право самим собирать налоги для казны. Поддержка или гонения со стороны королей и наместников на самые вольные формы городового устава зависели исключительно от политической конъюнктуры и личных счётов. Как правило, наместники Гондора поощряли вольные гильдии, ибо их возникновение означало, что земли, прежде подвластные строптивому местному лорду, теперь управлялись напрямую и платили подати в Минас Тирит. Сеньор, враждовавший с Наместником, мог войной обрушиться на союзный столице город и защищать мятежный. Всё решала выгода момента. О принципе нерушимости законной власти тогда и не слыхивали. Поведение держав, отказывающихся иметь дело с мятежным городом лишь на том основании, что там свергли законного управителя, показалось бы той эпохе верхом глупости. Верхи, как и в древности, использовали народные восстания, когда могли, а чернь, в свою очередь, искала себе в предводители людей попочтеннее. На самых разных этажах иерархии прослеживалось противостояние Короны и Знати, требовавшей вольностей, и союз Короны и Народа, требовавшего справедливости и твёрдого порядка. Можно утверждать: история усиления власти Наместников в Гондоре есть история роста городов и поддержки их гильдий. Королям и в голову не приходило, что власть народа им враждебна, ибо именно опора на города и их ополчения стала главным орудием в борьбе с самоуправной знатью. В Гондоре и Рохане именно городские дружины и гильдии стали тараном, которым была сокрушена мощь непокорных князей. Собрания горожан даровали короне право собирать налоги на войско без согласия знати, а вольные стрелки из городов составили костяк постоянного войска, вытеснившего феодальное ополчение. Города помогли короне одолеть сеньоров — и вскоре обнаружили, что вновь потеряли самостоятельность, дарованную им лишь как союзникам трона. Процесс в Гондоре XV–XVII веков К.Э. напоминал позднюю Империю. Городские старшины превращались в бесплатных чиновников короны, а городские привилегии — в тяжкие повинности. Казна вечно была пуста, и городские вольности стали лакомым источником дохода. Эдикт одного из Наместников упразднял выборные должности, но дозволял городам выкупить их обратно. Деньги шли в казну. Едва города откупились, следовал новый указ, и ещё один. Коро;на губила городскую свободу не из принципа, а по фискальной нужде, соблазнённая богатством горожан и их разобщённостью. Города, в отличие от знатных родов, не умели действовать сообща. Оказалось, они были сильны лишь под сенью короны. Теперь же, когда знать была укрощена, власть народа стала не нужна: перестали собираться Советы, наступала эпоха абсолютной власти Наместника — одна из редчайших в истории, когда народные бунты и сходы перестали быть политической силой, а самовластие почти перестало ограничиваться даже дворцовыми переворотами. Кончилось время бунтов, что случались, как ливень, регулярно и к которым власть привыкла, и началось время революций, что случались, как землетрясение, раз в столетие, заставая правителей врасплох.

9

Итак, вопреки расхожему мнению, широкое распространение народовластия в средневековом Средиземье не только не служило противовесом абсолютной власти, но было её вернейшим союзником в борьбе с вольностью знати. Истинным же противником абсолютной власти королей и наместников был не народ (их союзник) и не знать (боровшаяся лишь за личный произвол), а вера и её служители — порядок Мудрых, Белый Совет, эльфийские мудрецы и те из дунаданов, кто хранил древнее знание не как право, а как долг. Средневековье Средиземья начиналось много раз, и одно из его начал случилось, когда последний корабль эльфов отплыл на Запад, оставив людей наедине с их судьбой. Власть меча ослабла, и тогда власть слова и мудрости предстала в новом свете. Когда орды с Востока обрушивались на беззащитные долины, не рыцарь с копьём, а седовласый хранитель преданий мог выйти навстречу вождям дикарей и именем древних заветов, имён Валар и памяти о былом величии Средиземья потребовать остановиться — и дикари, смущённые силой, что была сильнее грубой силы, иногда отступали. Три века спустя какой-нибудь король Рохана, осадивший мятежный город, мог снять осаду по личной просьбе мудреца из уцелевших нуменорских родов, явившегося в его стан. Он мог сердиться на интриги мудрых, заключавших союзы то с гномами, то с лесными эльфами, но в конечном счёте уступал — ибо авторитет Знания и Веры в те века был иной природы, нежели авторитет Власти. Контроль над действиями правителя всегда существовал. В средневековье сильнейшим инструментом такого контроля был моральный авторитет Мудрых, готовый — в отличие от угодливой черни — обрушиться с укорами на государя.

Ни один властитель не отрёкся от трона в пользу народа, но некоторые — и притом из самых властных — отрекались, удаляясь в башни знания или в тишину древних библиотек, чтобы провести остаток дней в учёных трудах. Подобный инструмент контроля не был совершенен, но он оказался действеннее дерновластия тех лет. Религия мудрости умела налагать на самых горделивых королей такие ограничения, какие в наши дни счёл бы унижением любой подмастерье, получивший право голоса. Наступала эпоха, когда посох Мудреца благословлял корону и мог её судить. Идеалом стала не автаркия замка, а теократия духа. По мере роста авторитета Белого Совета и хранителей Анналов падало влияние совета баронов. Короли охотнее ставили свой сан в зависимость от благословения Мудрых, нежели от избрания вассалами: выборное начало отступало перед авторитетом Вечности. А Мудрецы, в свою очередь, видели в короле лишь первого служителя и защитника Предания. Каждый житель Средиземья принадлежал к двум мирам — мирскому королевству и невидимому царству Завета. Эти две силы боролись, и их разделение породило новую, хрупкую свободу. Борьба сопровождалась войной идей.

Ни один поздний философ не осмелился бы называть короля, на которого он возлагал надежды, «отродьем Моргота» или «марионеткой Саурона». Но мудрец древнего рода мог, ссылаясь на старинные хроники, провозгласить, что всякая власть — от народа, но должна быть освящена знанием, коему даровано право вручать и забирать легитимность. «Власть меча ведёт начало от тирании тёмных владык, наложенной на людей как наказание за забвение», — могли писать они. Мудрец мог поучать короля Рохана: «Главы королей склоняются перед знанием, ибо Господин Запада предоставил лишь себе суд над Истиной, коей подчинён весь мир, явный и сокрытый». Сообщество Мудрых владело двумя мечами — мечом Слова (убеждение, запрет, проклятие) и мечом Знания (совет, наука, исцеление). Внутри него соперничали две традиции: одна, возводящая государство к Падению Нуменора и видящая в нём необходимое зло, и другая, признающая королей наместниками Запада на земле. Но в любом случае король оказывался первым слугой и защитником Предания, а не его господином. Слова, ограничивающие власть государей, раздавались в Средиземье сверху, из башен мудрецов. Напротив, политический идеал низов был связан с абсолютной монархией. Даже в восстаниях, подобным мятежу в Рохане, бунтовщики, требуя земли и воли, не покушались на особу короля и не стремились ограничить его власть — и это в стране, где веком ранее знать навязала королю «Великую Хартию Земель». Если король Гондора был Наместником, то глава Совета Мудрых мог быть назван Хранителем Пламени Истины. Светским правителям нечего было противопоставить этой доктрине. Они могли бороться с личностью того или иного мудреца, но не с его саном. Король мог изгнать со своего двора слишком въедливого летописца, но тот же король мог затем поститься и проводить недели в башне у мудреца, ища совета. Собор мог предать короля анафеме за союз с тёмными силами — и всё же этот самый король умирал, держа в руках древний свиток, дарованный ему тем же Советом. Необходимо сказать, что позднейшая либеральная традиция, представляющая хранителей древности защитниками «божественного права королей» и связывающая идеи сопротивления тирании лишь с вольнодумством, сильно погрешила против истины. Лишь в XVI–XVII веках К.Э., с расцветом абсолютной власти Наместников, появились теории о сакральности их власти, о том, что «короля не выбирают». Убеждение, бессмысленное в средневековье, когда королей Рохана или лордов избирали на советах знати и низлагали по решению Мудрых. Но тот же век, что породил доктрину абсолютной монархии, породил и доктрину тираноборцев, оправдывавших право народа на восстание против правителя, поправшего древние заветы и «права земли», в число коих входили и городские вольности, и древние собрания. По сути, они развивали тезис, что правитель, нарушивший Завет, освобождает подданных от повиновения. Это положение целиком было заимствовано из средневековья.

Но здесь крылась дилемма: государь-грешник освобождает от долга верности, но даёт ли это право на бунт? Ибо известно, что бунт чаще ведёт к хаосу, а не к справедливости. Одно зло не исправляет другое. Где же выход? В том, чтобы народ передоверил своё право на сопротивление избранным представителям — не толпе, а достойным мужам, хранящим закон. Так из средневековой теологии рождалась идея представительного правления, но это уже история новой, Новейшей Эпохи Средиземья.

Таким образом, к концу своей эволюции в Эпоху Королей, идея народовластия пришла к парадоксальному выводу: её главным союзником в борьбе с тиранией аристократии оказалась королевская власть, а главным противником, ограничивающим произвол самой короны — авторитет Веры и Знания, а не власть черни. Это триединство — Корона, Знание и Народ — в разных сочетаниях и составит будущую драму политической истории Воссоединённого Королевства и всех земель Средиземья в Четвёртую Эпоху.