Такая гордая, высокая...

Такая гордая, высокая, широкий шаг и строгий взгляд.
Тебя, роскошно одинокую, любой бы рядом видеть рад.
Но больно дерзкая, колючая, и руки холодны, и взор.
Не веришь в чудеса и случаи, всему даёшь немой отпор.

Я упрекнул тебя за ханжество, за неприветливость и хмурь,
Ещё не зная, что, как занавес, скрывает глаз твоих лазурь.
И враз, вздохнув устало–горестно, ты отпустила поводок,
И всё, что было похоронено в душе твоей, я видеть смог.

О, ты рыдала так неистово, а я тогда лишь понял вдруг:
Тебя, такую неприступную, никто не грел в кольце из рук.
Твоё страдание глубокое — причина резких, колких слов.
Недобровольно одинокая, сапожник без своих сапог.

И, в омут глаз взглянув наполненный, впервые боль узнал твою.
Ты вовсе не самодовольная, ты просто выдохлась в бою.
За всех сложив и меч, и голову, живёшь в звенящей тишине.
Забрав любви твоей всё золото, никто не вспомнил о тебе.

И ты, годами горя сломлена, уже устала делать вид,
Что вся бесстрастная, спокойная, когда внутри горит, кипит.
Я не нашёл ни слов, ни способов, чтобы утешить, ободрить.
А всхлипы, как удары розгами, мне сердце начали клеймить.

Я на колени перед слабостью и хрупкостью твоей упал.
Знать, человек лишь болью сладостной сражён бывает наповал.
Никто не защищает сильного, он сам опора и плечо.
Но у людей с глазами–льдинами
бывает сердце горячо.