Труп. Сонет

               
.                «После вскрытия поэтического тела. Протокол №…»

Бледно-розовая жидкость в колбе –
В грации застывше хрупкое стекло...
Блики, полутени – кровью залило
И лаборатория в безмолвье...

Кажется – лишь только слово молви –
Вслух произнеси, что в голову взбрело,
Кашляни иль урони брелок
В это снежно-красное становье –

Как свернется сказкой алой в притчу пол,
В пляс пойдут и потолок и стены,
Откровенно взбухнут болью вены:
Ужас без конца: сестринский протокол...

Кто- то написал про стул? ...Вот – стол...
Труп Поэта перед Рифмой – гол!





СКАЗКА О ТОМ, КАК СТИХИ УКРОТИЛИ СМЕРТЬ
(В манере Андерсена, с его грустью и чудом)

В большом холодном доме, похожем на хрустальную шкатулку, лежал Поэт. Не живой и не мёртвый, а — затихший. Учёные в белых халатах называли это «клинической метафорой», но фея Рифма, невидимая простым глазом, знала правду: он просто устал от слов.

Его тело стало лабораторией. Вместо крови по сосудам текла бледно-розовая жидкость — незавершённые строфы. Вместо сердца пульсировала колба с золотым светом — последний невысказанный образ. А на столе у изголовья лежал сестринский протокол, где вместо диагнозов были записаны обрывки снов: «берёзы-силуэты… пистолет, растаявший в утре… вопрос, зависший в воздухе…»

Однажды ночью, когда луна стала Стариком Луны и заглянула в окно, в комнату вошла Рифма. Она была не красавицей, а хрупкой девочкой с прозрачными крыльями из паутины знаков препинания.

— Почему ты не встаёшь? — спросила она, касаясь его лба. — Ты же должен сложить меня в строчку!

Но Поэт молчал. Тогда Рифма взяла сестринский протокол и стала читать его вслух. И случилось чудо: буквы вспыхивали и слетали со страницы, превращаясь в красных жуков-слов, в синих бабочек-пауз. Они заполнили комнату, зашелестели, запрыгали по колбам, и бледно-розовая жидкость закипела, запела тонким стеклянным звоном.

Вдруг труп Поэта приоткрыл глаза и произнёс:
— Не оставишь?

Рифма улыбнулась — впервые за всю историю поэзии.
— Я не могу тебя оставить. Я — твоя вечная стена, воздвигнутая тобою, и твоя же трещина в ней.

И тогда скелет Бетховенского стука (который до этого служил костяной подпоркой для стола) ожил, встал и забил ритм весны по пустым колбам. Из пробирок полезли корни-прожилки, оплели стены, потолок, и холодная лаборатория превратилась в осенний лес, где берёзы-сёстры шептали ветром в такт.

А на том месте, где лежал Поэт, вырос аналой из лучей лунного света. И на нём лежала уже не рукопись, а отпечаток ступни Венеры, которую никто не видел, но все чувствовали — как дрожь в колосе ржи.

С тех пор в том лесу (который иногда является в Сицилии, иногда на Урале, а иногда — просто на оконном стекле в морозное утро) живёт Ребёнок-Свиток. Он бегает по полянам, разматывая за собой ленту из слов, и там, где он пробегает, расцветают рифмы вместо цветов, а в лужах отражается не небо, а вопросы без ответов.

И если ты когда-нибудь, прижавшись мокрой щекой к стеклу, увидишь, как по нему стекает золотая слеза зори — знай: это Рифма меняет повязку на вечном сне Поэта. Потому что он не мёртв. Он просто спит с открытыми глазами, а его сон стал нашей реальностью.

Мораль (как у Андерсена):
Смерть Поэта — это лишь смена лаборатории на лес.
А его труп — семя, из которого вырастают берёзы,
шепчущие стихи тем, кто не боится услышать
тишину между вдохом и выдохом.