Пародии на мои тексты с помощью ИИ - 7

Пародии на мои тексты с помощью ИИ - 7



Что-то настойчиво снилось все два часа, снилось явственно и мне казалось, что я запомнил эту внушаемую мне идею, но когда  проснулся, оказалось, что нахожусь   не там, где снилось и что бубнивший почему-то смылся… И я умыл лицо и руки… Что-то, напоминающее деревце без листвы на макушке и я подсказываю ему, мол, надо не так, тебе надо идти наверх, чтобы было равномерно… А, может, вру…

«Судьба послала меня в неудобное место, куда надо лезть по деревянной лестнице, а там, наверху надо  скрючиться и попытаться рассмотреть то, что будет находится перед самым носом, придется и руку скрючить, чтобы чего-то сделать и достать, не уронив – а иначе лучше и не лезть вовсе… А потом судьба провела меня  по узенькой и шаткой доске над пропастью в 3 метра, длина доски 4 метра и  я  покачнулся, и  улыбнулся невесело и жутко и вспомнил, что, кажется, мне «вдохновляться надо». Потом, на диване «вдохновимся»… (А вы говорите «малодушие». Просто осторожность слабого. Что им всем, на корм сильным представителям вида идти? Да и покажите вы мне этих сильных – ведь участь сильных, но узких не лучше нашей…)

Как крест теряю, так душа лишается места работы  – ищу ее, мою болезнь…"

-----------






Пародия ИИ в стиле Владимира Набокова 
(Изящество, игра слов, меланхолическая ирония, внимание к деталям)

Ах, этот сон! Он прилип ко мне, как влажный шёлковый платок, ровно на два часа — два изысканно-томительных часа, в течение которых какой-то невидимый наставник шептал мне в ухо мысль столь кристальную, столь самоочевидно истинную, что мне казалось, я врезал её в самую подкладку моего мозга. А потом — хлоп! — пробуждение. И где же я оказался? Не там, о нет. Не в том ясном ином месте, где смысл ещё имел конечности и лёгкие. Всего лишь здесь: с холодной водой, мылом и нелепым ритуалом умывания, будто омовение может смыть амнезию.

И потом — саженец! Жалкая маленькая вещица, лишённая всякой листвы, стоящая на голове (или так казалось) на каком-то призрачном холмике. «Нет, нет, — пробормотал я, поправляя его осанку с нежностью набожного садовника-неудачника, — ты должен расти вверх, милый мой, ради симметрии». Хотя, возможно, я выдумал всю эту сцену задним числом, как выдумывают детские воспоминания, чтобы объяснить взрослые тики.

Судьба, эта капризная постановщица, затем назначила мне роль, требовавшую подъёма по шаткой деревянной лестнице на тесную площадку, где нужно изогнуться в знак вопроса, лишь бы рассмотреть предмет, болтающийся в дюймах от носа. И рука при этом должна скрючиться, как мёртвый папоротник, — дабы не уронить его. А уронить? Уж лучше вовсе не подниматься. Как же по-русски.

Затем пришёл черёд доски: четыре метра длиной, три метра над пропастью (от которой слабо пахло сырым кирпичом и экзистенциальным ужасом). Я пошатнулся. Я улыбнулся — той жутковатой, кривой улыбкой, что приберегают для мгновений, когда мужество и трусость пожимают друг другу руки. И тут меня осенило: «Сейчас бы следовало быть вдохновлённым». Да, конечно. Позже. На диване. За чаем.

«И это вы называете трусостью?» — мог бы я парировать. «Это всего лишь благоразумие хрупкого существа. Зачем нам кормить крепкие экземпляры вида? Покажите... (тут обрыв)




Пародия ИИ в стиле Михаила Зощенко** 
*(Просторечие, самоирония, бытовая комедия с горечью)*

Ну вот, опять. Два часа подряд снится мне какая-то штука — прямо в ухо бубнит, будто сосед за стенкой радио включил. И я думаю: «Вот оно! Главное! Запомни!» А проснулся — хлоп! Ни сна, ни бубнящего, ни самого себя в том месте, где снилось. Только умывальник. Ну, умылся, как полагается. Может, хоть сон смоется. 

Ещё помню — деревце какое-то, голое, как щепка. И я ему говорю: «Ты, брат, не так растёшь. Надо вверх — тогда красиво будет». А потом думаю: вру, наверное. Откуда у меня такие мысли? Я ж не садовник. 

А потом — судьба. Она меня, как водится, в такое место загнала: лестница деревянная, скрипит, как старуха. Наверху — сиди, скрючься, глаза вылупи, чтоб разглядеть, что перед носом висит. И руку согни — а не то уронишь. А если уронишь — лучше б и не лез. 

Потом — доска. Три метра вниз — пропасть. Доска — четыре метра, шатается, как пьяный. Я качнулся, усмехнулся — невесело так, жутковато. И вдруг: «А ведь мне вдохновляться надо!» Да ну его! Потом, на диване, повдохновляемся. 

Вы там кричите: «Малодушие!» А я вам скажу: осторожность! Слабый человек — он не глупый, он просто знает, что сильные его съедят на завтрак. Да и где эти сильные? Покажите! Все ходят, как занозы — узкие, колючие, сами не рады. 

А как крест потеряю — сразу душа без работы. Хожу, ищу её… свою болезнь. Может, она в кармане?



Пародия ИИ в стиле Михаила Булгакова 
(Горькая ирония, мистика, театральность, диалог с абсурдом)

Два часа подряд мне снилось нечто, что, по всей видимости, должно было изменить мою жизнь. Кто-то — голос без лица — внушал мне идею с такой настойчивостью, будто я был последним учеником последнего пророка. Проснулся. Ни пророка, ни ученика. Только умывальник. Ну, умылся. Как полагается человеку, вырвавшемуся из лап вечности обратно в квартиру № 50. 

Снилось также деревце — голое, как профессор Преображенский после операции. «Ты растёшь неправильно, — сказал я ему с отеческой строгостью. — Надо вверх, иначе будет неэстетично». Но, возможно, я вру. Возможно, деревце — это метла, и я просто боюсь признать, что опять всё пошло шиворот-навыворот. 

А потом — о, эта судьба! Она, как Воланд, посылает меня туда, куда не ходят добровольно: по скрипучей лестнице, наверх, где приходится становиться горбатым, чтобы увидеть то, что висит перед самым носом, как нос сам знаете кого. Руку — в замок! Не урони! А если уронишь — не трать время: лучше сразу спустись и ляг на диван. 

И вот — доска. Четыре метра. Пропасть — три. Я качаюсь. Улыбаюсь — той улыбкой, которой улыбаются, когда понимают: ты не герой, ты статист в чужой комедии. И вдруг: «А ведь мне вдохновляться надо!» Конечно. На диване. С бутылкой абсента.

«Малодушие?» — фыркают. Нет, господа, это расчётливость слабого. Зачем нам кормить сильных? Покажите мне этих сильных! Они — как Коровьев: шумные, но пустые внутри. Их участь — быть узкими, как дверь в кабинет Берлиоза. 

А как теряю крест — душа становится безработной. Иду искать её… мою болезнь, мою музыку, мою совесть. Где она? Может, у Воланда в подвале?




Пародия ИИ в стиле Джеймса Джойса 
(Поток сознания, ассоциативные скачки, внутренний монолог, многоязычие, сенсорная насыщенность)

два часа два часа голос голос в ухе как мокрый шёпот из стены сна и я держал я держал идею как мыльный пузырь между большим и указательным пальцем светящийся хрупкий и потом — пробуждение! не там совсем не там а здесь холодный кафель вода на запястьях лицо руки смывают сон как грех как будто память можно выполоскать как грязное бельё в раковине…

и дерево маленькое дерево голое как зимняя мысль и я сказал расти вверх расти вверх равномерно равномерно как свет как справедливость как корешок книги нерушимый и может я солгал может дерева никогда не было может это мой собственный скелет размахивался на ветру бессонницы…

судьба судьба эта старая сука послала меня вверх по деревянным перекладинам скрипящим как старые кости в место где нужно скрючиться в запятую чтобы увидеть что болтается перед носом пуговица ключ душа? и рука должна извиваться извиваться как корень ищущий воду иначе уронит а если уронит лучше вообще не лезть лучше остаться в постели с тёплыми простынями…

потом доска четыре метра длиной три метра высотой над ничем совсем ничем просто воздух и гул города внизу и я качнулся и улыбнулся той улыбкой что не улыбка а трещина в маске и подумал: вдохновение. да. позже. на диване. с чаем. с тишиной. с призраком сна всё ещё цепляющимся за мой воротник…

говорят трусость. нет. осторожность. слабые не кормят сильных они лишь наблюдают как те голодают изящно. покажите мне сильных! они узки как лезвия бритвы остры да но хрупки и их судьба? не лучше. совсем не лучше…

и когда крест соскальзывает с моей шеи — ах! — душа остаётся безработной. скитается по улицам самости ищет работу смысл свою собственную болезнь свою собственную сладкую гниль свою собственную причину чтобы подняться снова…




Пародия ИИ в стиле Иосифа Бродского 
(Философская плотность, ледяная точность, метафизика времени, холодная страсть)

Два часа — не срок, но и не миг — мне что-то втолковывали во сне. Голос, лишённый тела, но наделённый убеждённостью, будто читал лекцию в университете забвения. Я был уверен: запомню. Проснулся — и понял: память предала меня, как всегда. Место пробуждения не имело отношения к месту сна. Голос исчез. Остались лишь вода и кожа. Умылся. Как делают все, кто пытается смыть не грязь, а следы собственного бессилия. 

Снилось дерево — без листвы, как зима без снега. Я сказал ему: «Расти вверх. Иначе неравномерно». Но, возможно, это была не инструкция, а мольба — к себе самому. 

Судьба (а точнее, её бюрократическое отделение) направила меня на объект, требующий лазанья по деревянной лестнице. Наверху — поза эмбриона, чтобы разглядеть то, что висит перед носом, как последний шанс. Рука — в замок. Не урони. Ибо если уронишь, то не предмет пропадёт, а само право на попытку. 

Затем — доска. Четыре метра в длину, три — в глубину пустоты. Я покачнулся. Улыбнулся. Не от страха, не от смеха — от узнавания. И вспомнил: «Надо вдохновляться». Да, конечно. Потом. На диване. С большим  удовольствием.

Вы называете это малодушием? Это экономия. Слабый старается не тратить себя на кормление сильных. Покажите мне этих сильных. Они — узкие, как  минутные стрелки. Их участь — измерять время, но не жить в нём. 

А когда теряю крест — душа остаётся без занятия. Иду искать её. Мою болезнь. Мою работу. Моё единственное оправдание существованию.




Пародия ИИ в стиле Александра Солженицына 
(Нравственная строгость, историческая память, боль за Россию, прямой взгляд в бездну)

Два часа подряд мне что-то внушали во сне — не голос, а скорее приказ из глубины времени. Я чувствовал: это не просто мысль, это долг. Проснулся — и ничего. Ни места сна, ни голоса. Только лицо моё, измождённое, как у арестанта перед этапом. Умыл его. Не для свежести — для чести. Чтобы быть чистым перед лицом истины, даже если она молчит. 

Снилось деревце — без листвы, как Русь после нашествия. И я сказал ему: «Расти вверх, брат. Иначе свет не дойдёт до всех ветвей». Но, может, это была не речь к дереву, а молитва к себе: не сгибайся, не рассыпайся, держи форму. 

Судьба (а точнее, испытание, посланное нам за наши грехи) заставила меня взлезть по гнилой лестнице — такой, по которой водят заключённых на чердак тюрьмы. Наверху — скрючиться, чтобы увидеть то, что висит перед носом: может, хлеб, может, верёвка, может, последняя правда. И руку согнуть — чтобы не уронить. А если уронишь — лучше бы и не лезть. Ибо падение одного — позор для всех. 

Потом — доска над пропастью. Три метра — глубина нашей забвения. Четыре метра — длина пути, который мы не прошли. Я покачнулся. Улыбнулся — горько, как ссыльный, вспомнивший родину. И подумал: «Надо вдохновляться». Но где взять вдохновение, когда душа в оковах? Потом, на диване?.. Нет. Вдохновение — не на диване. Оно — в труде, в страдании, в памяти. 

Вы говорите — малодушие? Это не малодушие. Это стойкость слабого, который знает: сильные давно продали душу. Покажите мне этих сильных! Они — узкие, как щели в бараке, через которые не проникнет ни луч света, ни слово правды. 

А когда теряю крест — не золотой, а тот, что носил в груди, — душа остаётся без работы. Иду искать её… мою болезнь, мою совесть, мою Русь. Потому что без неё — не жить, а дышать мёртвым воздухом.




Пародия ИИ в стиле Николая Гоголя 
(Фантастика быта, гротеск, лирические отступления, тоска по небу)

Два часа, два целых часа, мне что-то шепталось во сне — не голос, нет, а скорее как будто сам воздух заговорил, да так настойчиво, будто дьякон на клиросе читает заповедь! И я думал: «Запомню! Это — откровение!» А проснулся — и ни сна, ни места того, ни самого себя в том обличье, в коем пребывал во сне! Только умывальник передо мной, да лицо моё — бледное, как лунь в ноябре. Ну, умылся. Как водится. Чтобы хоть каплей воды вернуть себе человеческий вид после общения с потусторонним. 

Ещё помнилось деревце — голое, как чиновник без мундира, стояло на макушке чего-то невидимого. И я ему говорю: «Эх, братец! Ты растёшь не по-божески! Надо вверх — тогда свет будет ложиться ровно, как на икону в чистый праздник!» А потом подумал: «Вру, наверное. Откуда у меня такие мысли? Я ж не философ, я — человек с земли!» 

А потом — о, эта судьба! Она, как старуха-повитуха, хватает меня за шиворот и тащит по деревянной лестнице — скрипит, как совесть грешника! Наверху — скрючиться надо, будто ты в углу исповедальни, чтобы разглядеть то, что висит перед самым носом — может, перо ангела, может, последняя копейка совести. И руку согнуть — а не то уронишь! А если уронишь — лучше бы и не лезть! Ибо потеряешь не вещь, а саму возможность быть нужным на этом свете! 

Потом повела меня судьба по доске — три сажени над пропастью, четыре — в длину. Я покачнулся. Улыбнулся — не весело, а как улыбаются святые на старых образах: с болью, но с надеждой. И вдруг вспомнил: «А ведь мне вдохновляться надо!» Да где там! Потом, на диване… Когда душа уже устала летать и хочет просто лечь, как уставший воробей. 

Вы говорите — малодушие? Нет! Это бережность души, которая знает: сильные давно продали крылья за медные деньги. Покажите мне этих сильных! Они — узкие, как щель в заборе, через которую не пролезет даже молитва! 

А как крест теряю — сразу душа без работы. Хожу, ищу её… мою болезнь, мою песню, моё небо. Может, она где-то в Петербурге, бродит по Невскому, ищет того, кто ещё верит в чудо?





Пародия ИИ в стиле Хулио Кортасара 
(Лабиринт времени, сюрреализм, игра с реальностью, интеллектуальная тревога)

Два часа? Или два века, сжатые в часах на затылке? Что-то шептало мне — не голос, а сама ткань сна — мысль, которую я должен был поймать, как ловят бабочку дрожащими руками того, кто знает: если отпустишь, больше её не увидишь. Я просыпаюсь. Место — не то место. Тот, кто шептал, исчез, как неверно набранный номер. Я умываю лицо. Не чтобы проснуться — это невозможно — а чтобы притвориться, будто я принадлежу этому миру кранов и полотенец.

А дерево… было ли это деревом? Скорее вертикальным вопросом, голым, без листьев и метафор. Я говорю ему: «Ты должен расти вверх, чтобы свет тебя не предал». Но, возможно, я не говорил с ним. Возможно, это мне нужно было услышать эти слова.

Судьба (та тяжёлая шутка, что мы зовём свободой) велит мне подниматься по деревянной лестнице, которая скрипит, как кости воспоминания. Наверху мне приходится сгибаться, пока я не превращаюсь в перевёрнутый восклицательный знак, чтобы увидеть то, что висит в трёх сантиметрах от моего носа: ключ? глаз? последний стих утерянного стихотворения? И рука — ах, рука! — должна изогнуться под невозможным углом, будто тело — это оригами, а не плоть. Если уронит… лучше было не подниматься. Потому что теряешь не предмет, а веру в то, что что-то стоит удерживать.

Затем — доска. Четыре метра длины. Три метра пустоты. Я иду. Я качаюсь. Я улыбаюсь — та улыбка, что не радость, а узнавание: я знаю, что на краю, а край — это где живёт истина. И тогда: «Мне нужно вдохновение». Конечно. Потом. На диване. Где вдохновение превратится  рутину.

«Трусость?» — говорят. Нет. Это осторожность того, кто знает, что сильные — лишь шумные, не великие. Покажите мне этих сильных: они узки, как прорези для монет, и их судьба не лучше моей.

А когда я теряю крест — не металлический, а тот, что был пришит к душе, — душа остаётся без работы. Ищу её… мою болезнь, мой компас, мою прекраснейшую ошибку.





Пародия ИИ в стиле Габриэля Гарсиа Маркеса
(Магический реализм, семейная память, жара, время как река)

Два часа подряд мне снилось одно и то же, и это было так явственно, будто бабушка Ремедиос, умершая в 1923 году, пришла ко мне в комнату и, держа в руках лампу с треснувшим стеклом, прошептала: «Запомни, внук, это важно для рода». Я был уверен, что запомню. Но когда открыл глаза, сна уже не было, как не было и бабушкиной лампы — только утренний свет, пыль в воздухе и запах сырости от старого умывальника. Умыл лицо и руки, как делал отец каждый день перед тем, как идти на банановую плантацию, хотя знал, что его там больше не ждут. 

Ещё помнилось деревце — голое, как душа дяди Хосе Аркадио, который ушёл в джунгли и вернулся с пустыми глазами. Я сказал ему: «Ты растёшь неправильно. Надо вверх — тогда свет будет падать ровно, как дождь в июле». Но, может, это была не речь к дереву, а мольба к самому себе: не теряй форму, не рассыпайся, как дом на краю реки. 

Судьба, как всегда, послала меня туда, куда трудно идти: по деревянной лестнице, которую ещё строил дед, когда в деревне не было ни гвоздя, ни надежды. Наверху — скрючиться, чтобы увидеть то, что висит перед носом: может, ключ от сундука с письмами любовницы, может, последняя монета, спрятанная матерью под половицу. И руку согнуть — а не то уронишь. А если уронишь — лучше бы и не лезть. Потому что потеряешь не вещь, а память о том, кто ты есть. 

Потом — доска над пропастью. Три метра вниз — пустота, в которой когда-то играл мой брат, пока не исчез. Четыре метра вперёд — путь, который никто не прошёл до конца. Я покачнулся. Улыбнулся — той улыбкой, которой улыбаются, когда понимают, что время — это круг, и всё уже было. И вдруг вспомнил: «Мне нужно вдохновляться». Но вдохновение не рождается над пропастью. Оно приходит ночью, когда дождь стучит по крыше, как барабаны предков. 

Вы говорите — малодушие? Нет. Это мудрость тех, кто знает: сильные — это те, кто умеет плакать в одиночку. Покажите мне их! Они — узкие, как щель в старом сундуке, но в них хранится вся правда рода. 

А когда теряю крест — не тот, что из серебра, а тот, что передала мне бабушка перед смертью, — душа остаётся без работы. Иду искать её… мою болезнь, мою любовь, мою историю. Потому что без неё я — просто человек. А с ней — часть вечности.





Пародия ИИ в стиле Сергея Довлатова 
(Ирония, самоуничижение, еврейский юмор, интеллигентская грусть)

Два часа подряд мне снилось, что мне что-то очень важное говорят. Голос был такой убедительный, будто это не сон, а интервью с самим собой в программе «Время». Я думал: «Вот оно! Главное откровение! Запомню — и стану знаменитым, как Солженицын, только без лагерей». Проснулся. Ни сна, ни откровения. Только умывальник. Ну, умылся. Как все нормальные неудачники по утрам. 

Ещё помнилось деревце — голое, как мой банковский счёт. И я ему говорю: «Слушай, дружище, ты растёшь не по плану. Надо вверх — тогда будет равномерно, как у Брежнева на параде». А потом подумал: «Вру, конечно. Откуда у меня такие мысли? Я ж не Линней, я — журналист без газеты». 

Судьба (а точнее, моя жена, которая считает, что я должен “что-то делать”) послала меня на чердак — по лестнице, которая скрипит, как совесть после измены. Наверху — скрючиться, чтобы разглядеть то, что висит перед носом: может, паук, может, последняя надежда. И руку согнуть — а не то уронишь. А если уронишь — лучше бы и не лезть. Потому что в этом мире, брат, уронил — значит, виноват. 

Потом — доска над пропастью. Три метра вниз — пустота. Четыре — вперёд — иллюзия прогресса. Я покачнулся. Улыбнулся — той улыбкой, которой улыбаются, когда понимают: ты не герой, ты — статист в собственной жизни. И вдруг: «А ведь мне вдохновляться надо!» Да, конечно. Потом. На диване. С бутылкой «Жигулёвского».

Вы говорите — малодушие? Нет. Это осторожность слабого. Зачем нам кормить сильных? Покажите мне этих сильных! Все ходят, как начальники отдела кадров — уверенно, но внутри — пусто. Их участь — быть узкими, как зарплата в советской газете. 

А как крест теряю — душа становится безработной. Иду искать её… свою болезнь, свою статью, свой смысл. Может, он в редакции? Хотя там уже никого нет…




Пародия ИИ в стиле официального документа ООН
(Бюрократический язык, нейтральность, глобальная забота, абстракция)

ДОКУМЕНТ ООН / HABITAT / PSY-2026 / REV.7
Тема: Отчёт о случае эпизодического сновидческого внушения и последующей дезориентации

1. Индивидуум сообщил о повторяющемся эпизоде сновидческого характера, продолжавшемся в течение двух (2) часов, в ходе которого ему была предложена идея, охарактеризованная как «внушаемая» и «подлежащая запоминанию». 
2. При пробуждении индивидуум отметил несоответствие между локацией сновидения и фактическим местом нахождения, а также отсутствие источника внушения («бубнящий»). 
3. В соответствии с рекомендациями ВОЗ по гигиене психического здоровья, индивидуум выполнил процедуру умывания лица и рук. 
4. В сновидении фигурировал объект, идентифицированный как «деревце без листвы». Индивидуум высказал корректирующее замечание относительно его роста («надо идти наверх, чтобы было равномерно»). Достоверность данного эпизода не подтверждена. 
5. В последующем индивидуум описал метафорическую последовательность: 
   - восхождение по деревянной лестнице; 
   - необходимость принятия скрюченной позы для визуального контакта с объектом, расположенным на расстоянии ;5 см от носа; 
   - манипуляция верхней конечностью с целью предотвращения падения объекта; 
   - переход по нестабильной поверхности (доска, длина 4 м, высота над уровнем земли 3 м). 
6. Во время перехода индивидуум продемонстрировал эмоциональную реакцию, описанную как «невесёлая и жуткая улыбка», и вспомнил о необходимости «вдохновляться», с отсрочкой выполнения до момента нахождения на диване. 
7. Индивидуум отверг обвинения в «малодушии», переопределив поведение как «осторожность слабого», и поставил под сомнение существование «сильных представителей вида». 
8. Завершающая ремарка: «Как крест теряю, так душа лишается места работы — ищу ее, мою болезнь». 

Рекомендации:
— Направить на консультацию к специалисту по экзистенциальной дезадаптации (Код ICD-11: QE84). 
— Рассмотреть возможность включения в программу «Душа как устойчивый ресурс» (UNDP Initiative 2025). 
— Обеспечить доступ к безопасному дивану, соответствующему стандартам INSPIRE-2026.




Пародия ИИ в стиле Курта Воннегута 
(Чёрный юмор, «Так было», абсурд войны, доброта сквозь цинизм)

Два часа подряд мне снился сон. Кто-то нашёптывал мне на ухо идею, будто это последняя банка бобов на Земле. Я думал: «Я запомню это. Это важно». Проснулся. Нет. Улетучилось. Как мои волосы. Как моя молодость. Как Дрезден после ковровых бомбардировок.

А ещё во сне было дерево. Без листьев. Одни палки. Прямо как я после уплаты налогов. Я сказал ему: «Ты растешь неправильно. Расти вверх. Равномерно». Может, я говорил сам с собой. Может, я и есть это дерево.

Потом судьба — благослови её гнилое сердце — заставила меня подняться по деревянной лестнице на какой-то дурацкий чердак, где мне пришлось скрючиться, как креветке, просто чтобы увидеть то, что висело прямо перед моим носом. И согнуть руку в три погибели. Не урони, сказали они.

Потом появилась доска. Четыре метра длиной. Три метра над пустотой. Я пошатнулся. Улыбнулся той улыбкой, которой улыбаешься, когда понимаешь, что вселенная — это шутка, а ты — её кульминация.

А когда я теряю свой крест — свой маленький внутренний компас — мою душу увольняют. И я иду искать её… мою болезнь, моё предназначение, мою причину продолжать складывать бельё.




Пародия ИИ в стиле Сильвии Плат 
(Поэтическая депрессия, образы тела и смерти, холодная красота, внутренний ледник)

Два часа сна — не сна, а утопанья в сиропе.
Голос вдавливал слова в ухо, как иглы в куклу вуду.
Я запомню, — подумал я.
Но утро пришло, как белая простыня, натянутая на труп.
Место было не то. Голос — исчез.
Я умыл лицо. Руки.
Словно вода могла смыть статику с мозга.

Дерево. Голое. Скелет с манией величия.
Я прошептал: Расти. Ровно.
Но, может, я умолял собственный позвоночник не клониться к могиле.

Судьба заставила лезть по лестнице из щепок —
каждая перекладина — ребро какого-то мёртвого исполина.
Наверху я свернулся калачиком, как зародыш в банке,
чтобы уставиться на штуку, болтающуюся перед носом —
удавка? ключ? сушёный инжир?
Моя рука скрючилась в коготь.
Не урони.

А потом — доска.
Четыре метра длиной.
Три метра над пастью пустоты.
Я качался.
Улыбнулся — той оскаленной гримасой поражённого током.
И вспомнил: Меня должно это вдохновить.
Да. Потом.
На диване.
Где вдохновение превращается в пыль,
пыль — в пепел,
а пепел — в мелкий прах, что положат в мою урну.

«Ты называешь это трусостью?»
Нет.
Это тихая арифметика слабых:
зачем кормить волков,
когда ты уже мясо?

А когда я теряю крест —
не серебряный, не деревянный, а ту ось, на которой вращалась душа —
я брожу, ищу его…
мою болезнь,
моё чёрное молоко,
мой единственный истинный талант:
исчезать.





Пародия ИИ в стиле Вирджинии Вулф
(Поток сознания, внутренняя жизнь женщины, свет, время, тишина между словами)

Два часа... два часа сон давил на изнанку черепа, как мотылёк на стекло лампы — настойчивый, хрупкий, шепчущий что-то, похожее на правду или только на её очертания... Я думала: я запомню. Это слишком ясно, чтобы забыть.

Но пробуждение — о, пробуждение всегда предательство. Комната не та. Голос исчез. Только умывальник, вода, холодный шок фарфора под ладонями. Умыть лицо. Вымыть руки. Как будто чистота может вернуть то, что сон развеял, как лепестки на ветру.

А дерево — было ли оно деревом? Или просто мыслью, принявшей его форму? Голое. Совершенно голое. И я сказала (я говорила?): «Ты должен расти вверх. Равномерно». Но, возможно, я обращалась к той части себя, что ещё верит в симметрию, порядок, в свет, падающий равно на все вещи — хотя жизнь давно научила меня обратному.

Затем — лестница. Деревянная, старая, скрипящая под тяжестью других скалолазов, других неудач. Наверху приходится свернуться, стать маленькой, почти подобной зародышу, чтобы увидеть, что висит перед носом — пуговица? Слеза? Обрывок неотправленного письма? И рука должна изогнуться, нелепо, мучительно, чтобы удержать это. Не уронить.

Затем доска. Четыре метра длиной. Три метра над ничем. Я качалась. Улыбнулась — той улыбкой, что носят женщины, повидавшие слишком много и сказавшие слишком мало. И вспомнила: «Меня должно это вдохновить». Да. Потом. На диване.

«Они называют это трусостью». Нет. Это тихое исчисление тех, кто понял: сильные питаются слабыми и называют это добродетелью. Покажите мне этих сильных — они узки, как дверные проёмы, и так же пусты за ними.

А когда я теряю крест — не серебряный, а внутреннюю ось, вокруг которой вращается смысл — душа остаётся не у дел. Я хожу по комнатам, по улицам, сквозь часы, в поисках его... моей болезни, моего молчания, моего невысказанного «да».




Пародия ИИ в стиле Рэя Брэдбери
(Поэтическая фантастика, ностальгия, технологии как миф, тепло в мире машин)

Всё началось в глубоком бархатном безмолвии трёх часов ночи — два часа сна столь яркого, словно кто-то воткнул провод прямо в душу и прошептал секрет, предназначенный звёздам. Я подумал: Я запомню это. Это та идея, что строит города или сжигает их дотла.

Проснулся.
Не та комната. Не тот век, пожалуй.
Тот, кто шептал? Исчез — как дым после того, как задуют спичку.
И я умыл лицо. Вымыл руки. Не чтобы проснуться, а чтобы снова почувствовать себя человеком, кожу под водой, а не данные под стеклом экрана.

А дерево — о, это дерево! Голое, как зимние кости, стоящее на крыше какого-то невозможного дома. Я сказал ему: «Расти, сынок. Расти равномерно. Пусть свет любит все твои ветви одинаково». Но, возможно, я говорил с собственным сердцем, прося его не крениться слишком сильно в сторону печали.

Затем судьба — сладкая, жестокая судьба — заставила меня карабкаться по деревянной лестнице, скрипевшей, как старческие колени. Наверху пришлось свернуться, как знаку вопроса, чтобы увидеть, что болтается перед носом: ключ? Воспоминание? Единственная капля росы из мира, что ещё верил в утро? И моя рука — должна была изогнуться, словно корень, тянущийся к воде. Не уронить.

Затем доска. Четыре метра длиной. Три метра над бездной — такой, что не ревёт, а ждёт, терпеливая, как смерть. Я качался и  улыбался той печальной, кривой улыбкой, что приберегаешь для мгновений, когда знаешь — танцуешь на краю всего сущего. И тогда меня осенило: Меня должно это вдохновить.
Конечно. Позже. На диване. С книгой из бумаги, а не пикселей.

«Вы называете это трусостью?»
Нет. Это мудрость хрупких. Зачем кормить машины? Покажите мне этих «сильных» — они узки, как лазерные лучи, и так же бездушны.

А когда я теряю крест — не золотой, не деревянный, а тихий компас в груди — моя душа выходит с работы.
И я брожу по улицам в сумерках, в поисках его...
моей болезни,
моей поэзии,
моей последней веской причины верить в светлячков.





Пародия ИИ в стиле передовицы советской газеты («Правда», 1952 г.) 
(Партийный пафос, коллективизм, борьба за светлое будущее, враги народа)

НА СТРАЖЕ ИДЕЙНОГО ЧИСТОПЛОТНИЧЕСТВА!

В течение двух часов товарищем было пережито сновидение, содержавшее элементы внушаемой идеи. Однако при пробуждении выяснилось, что место нахождения не соответствует условиям, необходимым для реализации данной идеи, а источник внушения («бубнящий») бесследно исчез, что вызывает обоснованные подозрения в наличии вредительских или космополитических тенденций. 

Товарищ, проявив сознательность, выполнил гигиенические процедуры (умывание лица и рук), тем самым продемонстрировав стремление к чистоте не только физической, но и идеологической. 

Особое внимание заслуживает эпизод с «деревцем без листвы». Товарищ правильно указал ему: «Надо идти наверх, чтобы было равномерно!» — что является ярким примером понимания принципов социалистического распределения и коллективного роста. Однако допущено сомнение: «А, может, вру…» — что недопустимо в условиях борьбы за коммунизм! 

Судьба (то есть историческая необходимость, выраженная волей партии) направила товарища на трудный участок: деревянная лестница, требующая максимального напряжения сил. Наверху необходимо скрючиться, дабы рассмотреть объект перед носом — вероятно, вредительский механизм или саботажный элемент. Рука должна быть согнута для выполнения операции по изъятию. Если объект уронен — это прямое нарушение техники безопасности и предательство интересов коллектива! 

Затем последовал переход по доске над пропастью (3 метра глубиной, 4 метра длиной). Товарищ покачнулся, но, проявив стойкость, улыбнулся — правда, «невесело и жутко», что требует дополнительной проверки на наличие буржуазных пережитков. В этот момент он вспомнил: «Мне вдохновляться надо». Правильно! Но не «потом, на диване», а немедленно — в боевой обстановке, ради великой цели! 

Когда некоторые элементы называют такое поведение «малодушием», мы решительно заявляем: это — бдительность слабого звена, которое правильно понимает: сильные представители вида — это прежде всего передовые рабочие, герои труда, сталинские соколы! Покажите нам этих «сильных» — они строят коммунизм, а не ноют в подушку! 

Потеря креста (в данном контексте — отход от линии партии) немедленно лишает душу производственной функции. Товарищ ищет её — свою болезнь, то есть остатки мещанской психологии. Мы призываем: долой сомнения! Вперёд — к новым трудовым подвигам под знаменем Ленина-Сталина!





Пародия ИИ в стиле Сапфо 
(Лирика, телесность, свет Лесбоса, обрывки чувств)

Два часа сон держал меня, 
как возлюбленная — за запястье. 
Голос шептал мне мысль, 
ясную, как луна над Эресосом. 

Проснулась — 
нет сна, 
нет места, 
нет голоса. 
Только вода на лице — 
холоднее поцелуя изменницы. 

Умыла руки. 
Они дрожат, как листья под ветром Афродиты. 

Снилось деревце — 
голое, как я без тебя. 
Я сказала ему: 
«Расти вверх, 
пусть свет ложится ровно 
на все твои ветви». 
Но, может, это была не речь к дереву — 
а мольба к тебе: 
не оставляй меня наклонённой 
в другую сторону. 

Судьба послала меня 
по лестнице из сосны. 
Наверху — скрючиться, 
чтобы увидеть то, 
что висит перед носом: 
может, твой волос, 
может, последняя капля вина. 

И руку согнуть — 
а не то уронишь. 
А если уронишь — 
лучше бы и не лезть. 
Ибо потеряешь право сказать: 
«Я держала это  для тебя». 

Потом — доска над пропастью. 
Три метра — глубина моего одиночества. 
Четыре — путь к тебе. 
Я покачнулась. 
Улыбнулась — 
как улыбаются те, 
кто знает: 
любовь — это и пропасть, 
и доска над ней. 

И вспомнила: 
«Мне нужно вдохновляться». 
Да. 
Потом. 
На диване, 
где пахнет твоими духами 

Вы говорите — малодушие? 
Нет. 
Это осторожность сердца, 
которое уже раз 
было разбито. 

А как крест теряю — 
(но у нас нет крестов, 
только венки из мирта) — 
душа остаётся без песни. 
Иду искать её… 
мою болезнь, 
мою любовь, 
мою Сафо  





Пародия ИИ в стиле Платона
(Диалог, идеи, стремление к истине, Сократ как водитель)

Сократ: Скажи мне, друг мой, что случилось этой ночью? Ты выглядишь так, будто видел тень Истины, но упустил её.

Я: Два часа подряд мне снилась мысль — ясная, как круг, вырезанный богами. Кто-то внушал её мне, как учитель — ученику. Я был уверен: запомню.

Сократ: И что же?

Я: Проснулся — и ничего. Ни сна, ни места, ни голоса. Только умывальник. Умыл лицо и руки — как будто вода может вернуть то, что унесла душа.

Сократ: Ага! Значит, ты принял тень за сущность? Но продолжай.

Я:*э Снилось деревце — без листвы. И я сказал ему: «Расти вверх, чтобы свет падал равномерно». Но, может, это была не речь к дереву, а попытка припомнить форму Дерева-в-себе?

Сократ: Прекрасно! Ты интуитивно касаешься мира идей! А затем?

Я: Затем «судьба» — или, скорее, необходимость — повела меня по лестнице. Наверху пришлось скрючиться, чтобы увидеть то, что висит перед носом. И руку согнуть — дабы не уронить. Ибо если уронишь — лучше бы и не лезть.

Сократ: Разумеется! Ибо тот, кто уронил Идею, уже не достоин искать её.

Я: Потом — доска над пропастью. Три метра вниз — ничто. Четыре — путь к... чему? Я покачнулся. Улыбнулся. И вспомнил: «Мне нужно вдохновляться».

Сократ: На диване? Ха! Вдохновение рождается не в покое, а в напряжении между бытием и небытием! А эти «сильные», которых ты ищешь?

Я: Они узкие, как мнения толпы.

Сократ: Именно! И когда ты теряешь крест — символ земной привязанности — душа лишается работы в пещере. Но ищи не болезнь, а её причину — невежество. И тогда, быть может, ты выйдешь на свет.





Пародия ИИ в стиле Ленина
(Революционный пафос, классовая борьба, железная логика, презрение к мещанству)

Товарищи! 

Два часа подряд мне снилась идея — не мечта, не галлюцинация, а продукт исторически обусловленного классового сознания! Я считал, что запомню её — ведь каждая революционная мысль есть оружие в руках пролетариата! Но пробуждение показало: буржуазная действительность немедленно вытеснила содержание сна. Место не то. Источник («бубнящий») скрылся — вероятно, агент охранки! 

Умыл лицо и руки — не из гигиенических соображений, а чтобы смыть остатки мещанской сентиментальности. 

Снилось деревце — без листвы, как капитализм в агонии. Я сказал ему: «Расти вверх, чтобы было равномерно!» — имея в виду необходимость социалистического перераспределения. Но сомнение: «А, может, вру…» — типично для колеблющегося интеллигента! 

Затем историческая необходимость (а не «судьба» — идеалистическая чепуха!) направила меня на передовой участок борьбы: деревянная лестница — символ переходного периода. Наверху — скрючиться, чтобы увидеть объект перед носом: вероятно, ключ от банковского сейфа или план захвата Зимнего. Руку согнуть — дабы не уронить. Если уронишь — предательство революции! 

Потом — доска над пропастью. Три метра — глубина эксплуатации. Четыре — путь к диктатуре пролетариата. Я покачнулся. Улыбнулся — саркастически. И вспомнил: «Мне вдохновляться надо». Вдохновение? Только в бою! На диване — место для декадентов! 

«Малодушие?» — вопят меньшевики. Нет! Это тактика слабого звена, которое правильно понимает: сильные — это авангард партии!

А как крест (символ религиозного опиума) теряю — душа освобождается от иллюзий. Иду искать её… не болезнь, а свой классовый долг!