Мой мир

В окно гляжу — мой мир горит внутри,
На елях иней — словно белый дым.
И сердце шепчет: «Слушай—и смотри…»
И даль встаёт — как будто я один.

Река под льдом свой вечный ход таит,
И тень скользит по узкой кромке льда.
Мне этот холод лад в груди хранит,
И мысль молчит — и гаснет без следа.

Шумел людской прибой — у всех дорог,
Где я терял себя, свой прежний строй.
Но ель мне шепчет: «Вот твой дом, твой Бог…»
И в блеске чистом узнан я Тобой.

В сугробах путь — как узкий ряд огней,
Дыханье паром пишет на стекле.
И каждый вдох зовёт: «Иди смелей…»
И в сердце зикр звучит — как стук в душе.

С вершин летит хрустальный, звонкий град,
И в этот миг тускнеет яркий цвет.
Внутри трещит незримый мне разлад —
Но снег хранит мой тайный, горький след.

Над полем вдруг зажглась вдали звезда,
И тишь легла на плечи мне — покой.
Я понял: луч в груди зажгла душа,
И мир мне ясен, если я — с Тобой.

Сломил я гордость — хрупкий зимний страх,
И в каждом вздохе слышу жизни зов.
Моя рука несёт тепло в сердца —
И злоба тает, как туман из снов.

И снова день встаёт, как ясный знак,
И я храню свой свет — он тихий, мой.
И тьма уходит: тает древний мрак,
И мир во мне цветёт простой весной.

«Мой мир» — это не описание зимней природы, а суфийский трактат о реализации «малого мира» внутри себя. Зимний пейзаж здесь — не декорация, а точная проекция внутренних состояний: лёд — духовная сосредоточенность, снег — очищение, тишина — растворение эго, а иней на елях — божественная каллиграфия на древе познания. Стихотворение ведёт читателя от разделения («мой мир» vs внешний мир) к единству, где «мир во мне цветёт», а Бог узнаётся в тишине еловой ветви и в тепле собственной руки, протянутой другому. Это путь от «я один» к «я — с Тобой», где одиночество становится формой высшей близости.

В окно гляжу — мой мир горит внутри, / На елях иней — словно белый дым. / И сердце шепчет: «Слушай—и смотри…» / И даль встаёт — как будто я один.

Я начинаю с жеста созерцания, но сразу же провожу границу: «мой мир горит внутри». Внешний мир — лишь окно, рама для внутреннего пожара. «Мой мир» — это не эгоистическое владение, а внутренняя вселенная, которая активна («горит»). Внешний знак — иней на елях как «белый дым» — намёк на тайну, на незримый огонь, оставляющий лишь след-память. Сердце (кальб) шепчет приказ: «Слушай—и смотри…» Это призыв к интегральному восприятию, когда слух и зрение становятся одним органом познания. И в этом слиянии «даль встаёт», но с оговоркой: «как будто я один». Это одиночество не отчаяния, а избранности и сосредоточенности, когда всё лишнее отпало, и остаётся только простор и я.

«Мой мир» — малый мир, микрокосм внутри человека. Иней как белый дым — символ сокрытого божественного действия, оставляющего лишь лёгкий след. «Слушай и смотри» — для духовного прозрения. Одиночество в дали — состояние уединения с Богом.

Река под льдом свой вечный ход таит, / И тень скользит по узкой кромке льда. / Мне этот холод лад в груди хранит, / И мысль молчит — и гаснет без следа.

Я перевожу взгляд на реку. «Река под льдом» — образ скрытой, но не прекратившейся жизни духа (рух). Её «вечный ход» таится, но не прерывается. «Тень скользит по кромке льда» — это моё собственное отражение, моё эго (нафс), которое ещё движется по самой границе между внешним и внутренним, по тонкой поверхности замерзших чувств. «Этот холод» — не враждебная сила, а «лад в груди». Холод зимнего покоя упорядочивает внутренний хаос, сохраняет мир. И тогда «мысль молчит — и гаснет без следа». Разум (аль-'акль), вечный комментатор, умолкает. Его исчезновение «без следа» — знак настоящей фана аль-‘акль (уничтожения рассудочного ума), когда внутренний диалог прекращается, не оставляя даже сожалений.

Река под льдом — сокрытый поток божественного нисхождения. Тень на льду — отражение низшей души на поверхности сознания. Холод как лад — дисциплина и аскетическое охлаждение страстей. Угасание мысли — прекращение ментального шума, необходимое для созерцания.

Шумел людской прибой — у всех дорог, / Где я терял себя, свой прежний строй. / Но ель мне шепчет: «Вот твой дом, твой Бог…» / И в блеске чистом узнан я Тобой.

Я вспоминаю прежнюю жизнь. «Людской прибой» — суета, шум социального бытия у «всех дорог» — у развилок выбора, где я «терял себя, свой прежний строй». «Строй» здесь — внутренняя гармония. И контраст: тихая ель становится мистическим наставником. Она шепчет откровение: «Вот твой дом, твой Бог…» Дом — не здание, а внутренняя обитель, место покоя. Бог — не в далёких небесах, а здесь, в этом тихом зимнем лесу, в этой точке присутствия. И в «блеске чистом» инея на её ветвях происходит встреча: «узнан я Тобой». Это не я узнал Бога, а Бог узнал меня. Акцент смещается: моё существование оправдано не моим поиском, а фактом божественного узнавания.

Людской прибой — шум мирской жизни. Потеря себя у дорог — смятение на перекрёстках множественных путей. Ель как говорящее дерево — символ прямого божественного вдохновения (ильхам) через творение. «Узнан Тобой» — состояние, когда Бог становится свидетелем твоего бытия.

В сугробах путь — как узкий ряд огней, / Дыханье паром пишет на стекле. / И каждый вдох зовёт: «Иди смелей…» / И в сердце зикр звучит — как стук в душе.

Внешний путь становится метафорой внутреннего. «В сугробах путь — как узкий ряд огней» — дорога, занесённая снегом (чистота, трудность), освещена редкими огнями. Это путь избранных, не широкий и не лёгкий. «Дыханье паром пишет на стекле» — моё собственное дыхание, сама жизнь, оставляет временные письмена на границе миров (окно). Это спонтанная, исчезающая каллиграфия бытия. «Каждый вдох зовёт: «Иди смелей…» — сам физиологический акт жизни становится голосом ободрения, подтверждением того, что я жив и должен двигаться. И тогда в сердце начинает звучать зикр — но не как произнесённая формула, а как «стук в душе». Это внутренний ритм, пульсация поминания, совпадающая с биением жизни.

Узкий ряд огней в сугробах — редкие огни руководства (хидая) на пути очищения. Дыхание, пишущее на стекле — жизнь как писание, дух как перо (калам). Зикр как стук — сердечное поминание как внутренний такт, ритм единения.

С вершин летит хрустальный, звонкий град, / И в этот миг тускнеет яркий цвет. / Внутри трещит незримый мне разлад — / Но снег хранит мой тайный, горький след.

Наступает момент испытания. «Хрустальный, звонкий град» с вершин — это не дождь, а твёрдая, холодная истина, обрушивающаяся сверху. Она «звонкая» — её нельзя игнорировать. Под её ударами «тускнеет яркий цвет» — все внешние красивости, иллюзии теряют привлекательность. И внутри отзывается: «трещит незримый разлад». Это трещина в старой конструкции эго, в ложной цельности. Но снег — символ покрывающей, всепрощающей чистоты — «хранит мой тайный, горький след». Снег не стирает следы падений и страданий («горький след»), а бережно сохраняет их, делает частью ландшафта. Боль не отрицается, она включается в картину целого.

Хрустальный град с вершин — просветляющие, но суровые удары истины. Тускнущий цвет — исчезновение многообразия перед лицом единства. Трещина разлада — разрушение внутреннего сомнения. Снег, хранящий след — божественная милость, покрывающая и сохраняющая даже ошибки как опыт.

Над полем вдруг зажглась вдали звезда, / И тишь легла на плечи мне — покой. / Я понял: луч в груди зажгла душа, / И мир мне ясен, если я — с Тобой.

После бури града — откровение. «Над полем… зажглась звезда». Это не астрономическое тело, а внутренняя путеводная звезда, знак надежды и направления. И вместе с ней приходит «тишь… покой» (сукун), который ощущается физически — «лёг на плечи». Это бремя благодати, а не тяжесть. И прозрение: «луч в груди зажгла душа». Не Бог зажёг свет во мне, а моя же душа (рух) зажгла луч в самой себе. Душа — не сосуд, а факел. И условие ясности мира: «мир мне ясен, если я — с Тобой». Ясность — не интеллектуальная, а экзистенциальная. Она возникает не от знания о мире, а от состояния связи с Богом.

Звезда вдали — знак сокровенного руководства. Тишина-покой на плечах — ноша умиротворения. Душа, зажигающая луч — дух как источник внутреннего освещения. Ясность через «с Тобой» — понимание, что истинная ясность — в со-бытии с Богом.

Сломил я гордость — хрупкий зимний страх, / И в каждом вздохе слышу жизни зов. / Моя рука несёт тепло в сердца — / И злоба тает, как туман из снов.

Внутренняя победа и её внешнее проявление. «Сломил я гордость» — не вообще гордость, а конкретно «хрупкий зимний страх». Это страх одиночества, замерзания, духовной смерти, который на самом деле хрупок, как лёд. Сломив его, я обретаю новый слух: «в каждом вздохе слышу жизни зов». Само дыхание становится мантрой, призывом к жизни. И это преображение проявляется в действии: «Моя рука несёт тепло в сердца». Моё внутреннее тепло, обретённое у огня собственного духа, теперь может согревать других. И это действие имеет очищающий эффект: «злоба тает, как туман из снов». Злоба — не только моя, но и встречная — рассеивается под теплом искреннего дара, как иллюзорный туман.

Хрупкий зимний страх — страх, который ломается при прямом взгляде. Зов жизни в дыхании — осознание божественного дара жизни в каждом мгновении. Рука, несущая тепло — символ деятельной милости (ихсан). Таяние злобы — растворение враждебности под воздействием искренней любви.

И снова день встаёт, как ясный знак, / И я храню свой свет — он тихий, мой. / И тьма уходит: тает древний мрак, / И мир во мне цветёт простой весной.

Финальная строфа — утверждение нового цикла. День встаёт «как ясный знак» — не просто время суток, а символ обновления. «Я храню свой свет» — свет, зажжённый душой, теперь требует охраны. Он «тихий, мой» — не для показухи, он принадлежит мне как сущностное качество. «Тьма уходит: тает древний мрак» — это не ночная тьма, а «древний мрак» изначального неведения, предшествовавшего пробуждению. Он тает, как лёд под внутренним солнцем. И кульминация: «мир во мне цветёт простой весной». Мир больше не вовне — он «во мне». И он не просто есть, он цветёт. И цветёт не экзотическими цветами, а «простой весной» — естественным, неприхотливым, но животворящим обновлением. Внутренний мир достигает состояния вечной весны — состояния бака (пребывания) в Боге.

День как знак — время как символ божественного управления. Хранение тихого света —  сохранение сокровенного озарения. Древний мрак — мрак изначального невежества (джахилийя). Мир, цветущий внутри — реализация рая (джаннат) в сердце, состояние «фана аль-‘алам» (уничтожения мира) и «бака’ би-Ллях» (пребывания с Богом).

Заключение

«Мой мир» — это поэтический дневник обретения внутренней вселенной. От первоначального разделения на внешний холод и внутренний огонь через тишину, узнавание Богом в шепоте ели, через испытание градом истины и зажжение звезды души, герой приходит к тому, что его мир более не противопоставлен внешнему — он стал им. Хранение «тихого света» внутри приводит не к изоляции, а к способности нести тепло другим, отчего тает злоба. Финальное цветение «простой весной» внутри — это знак того, что духовная зима (период очищения и сосредоточенности) выполнила свою работу: древний мрак рассеян, и «мой мир» оказался не крепостью эго, а живым, цветущим пространством присутствия Бога, где «я один» и «я — с Тобой» суть одно и то же.

P.S. Мудрый совет: «Не ищи свой мир на географических картах и не строй его из чужих одобрений. Прислушайся к тому, как иней ложится на ветви твоего молчания, и ты услышишь, как твоё собственное сердце называет тебя по имени, которое знает только Бог. Тогда ты поймёшь, что весь внешний холод был лишь тенью, отбрасываемой твоим внутренним огнём, и единственное тепло, которое ты можешь по-настоящему дать другому, уже горит в тебе — тихо, незаметно и навсегда».

Поэтическое чтение стихотворения на VK. https://vkvideo.ru/video-229181319_456239194