Колебание

Кирилл спускался с перрона на бетонные плиты пустынной приморской станции. Воздух здесь был с примесью солёной влаги, разъедавшей металл и камень. Город назывался Лазурный, но лазури в нём не было, только свинцовые тяжёлые волны, накатывавшиеся на серый берег. Он приехал сюда без билета в обратную сторону, сбежав не столько от людей, сколько от звуков, которые они производили: от гармоничной лжи симфоний, от размеренного стука колёс огромного поезда, от сладких вокальных фраз, которые теперь казались ему спазматическими криками агонии. Он был звукооператором, чьим делом была гармония. Теперь он слышал только диссонансы.
В нём самом происходило то, что он впоследствии назовёт «колебанием». Это не было болью или радостью. Это была предельная точка напряжения нити перед разрывом, бесконечно ничтожная малая секунда перед взрывом атома. Он жил в этой секунде. Каждый вид, каждый запах, каждый случайно подслушанный разговор приводил эту внутреннюю пружину в новое, ещё более невыносимое состояние напряжения.
Он снял комнату в пансионате для вахтёров и отставных чиновников, с пыльными пальмами в кадках на веранде. Хозяйка, Аделина Павловна, женщина с лицом, похожим на мочалку, молча показала ему комнату. На стене висел выцветший пейзаж с морем. Кирилл отвёл взгляд и открыл окно. Внизу, на улице, ветер гнул худые прибитые к земле деревья, словно пытался вырвать их с корнем.
Потом он пошёл бродить по городу. Лазурный был заболевшим организмом. Фасады домов, некогда выкрашенные в солнечные цвета, облупились, обнажая серый слой штукатурки. Витрины магазинов были забиты досками, на которых подростки вывели углём непристойные слова. Рестораны под громоздкими вывесками «У Петра» или «Золотой Риф» стояли тёмные, словно после пожара. В прокуренном зале одного из них, с разбитыми витринами, валялись перевёрнутые стулья и рассыпанные растоптанные окурки, как чёрные семена какой-то дурной травы.
Он думал о Кате, о звуке её смеха. Сейчас этот смех представлялся ему диссонирующим аккордом, который невозможно остановить, он застревал в ушах, вызывая тошноту. Он был частью этого мирового диссонанса, код которого он не мог разгадать. Любовь, искусство, порядок — всё это была восточная музыка, отчаянно пытающаяся заглушить основной, фундаментальный гул распада, который скрывается в любой грампластинке под приятной мелодией. И он, раньше создававший эти спутанные узоры, теперь слышал только шипение и треск.
Он дошёл до центрального парка, где ржавели карусели. Пластмассовые лошадки с оторванными хвостами и выколотыми глазами качались под порывами ветра с демоническим упрямством. Рядом сидели на скамейке двое подростков, что-то неуклюже передавали друг другу. У них были вялые, пустые лица. Кирилл смотрел на них и чувствовал не отвращение, а странное, научное любопытство. Вот оно, поколение, не знающее о гармонии, рождённое сразу в грохоте и шуме. Для них не было проблемы от чего отталкиваться, не было утраченного рая.
Он свернул к старой части города, где стояли дома дореволюционной постройки, с массивными дверями и лепными карнизами. Здесь распад был более благородным. Он думал о генеральном секретаре, подписавшем Мальтийский договор, сукин сын. О том, как один скоропалительный акт, один беспринципный договор в кабинете высасывает смысл из целой цивилизации. Сразу после этого как-то сразу становится неважным писать книги, сочинять музыку, влюбляться. ОСНОВНОЙ ЗАКОН, который держал всё вместе, нарушен. Теперь всё можно: подделывать векселя, ставить женщин к стенке, приставать к девчонке в гостинице. И делая это, испытывать не чувство вины, а лишь огромное, бесстыдное удовольствие человека, который наконец-то разгадал главную загадку мироздания. И эта вселенная — его собственная постель.
Город перешёл в полосу заброшенных санаториев. Домики с диковинными верандами чернели в зарослях бурьяна. Один из них, самый большой, почти особняк, привлёк его внимание. Здесь был старинный санаторий, место, куда богатые ханы приезжали пить рапу и лечить свои застарелые больные души. Теперь это был мёртвый каркас с окнами, в которых торчали осколки разбитого стекла.
Он почувствовал странное притяжение. Это было то самое место. Точка, где красивая ложь о здоровье и исцелении сошла с рельсов, обнажив голую, чёрную почву.
Он вошёл внутрь. Воздух был тяжёл от запаха протухшей морской воды и плесени. Величественная лестница вела наверх, но её ступени были покрыты толстым слоем птичьего помёта. В главном зале, под узорчатым потолком, где ещё можно было разглядеть потускневшую фреску с цветами и обнажёнными девушками, стоял разбитый рояль. У него не было струн. Его нутро было пусто. Кирилл заглянул внутрь. Там, в изогнутом резным деревом пространстве, лежал умерший кот, высохший до состояния мумии.
Вот оно. Финальный аккорд. Шутка вселенной. Высшее искусство, превращённое в гроб для мёртвого животного.
И тут он услышал звук. Сначала он подумал, что это гул в ушах, последствие постоянного напряжения. Но звук не исчезал. Он был низким, монотонным, как гул гигантского лазаретного динамо. Он пошёл на звук, вглубь здания. Он прошёл через палаты с рядами ржавых кроватей. На одной из них лежал одинокий ботинок. Гул становился громче, заполняя его голову, вытесняя мысли о Кате, о провалившихся симфониях, о министре с его девчонкой.
Он нашёл источник в котельной. Массивный старый угольный котёл, холодный и мёртвый. И рядом с ним — большая электрическая панель, из которой были вырваны все провода, кроме одного. Один толстый чёрный провод вибрировал с низким гулом, никуда не подключённый. Высокочастотные колебания, исходившие бог весть откуда, от стареющей линии электропередач, заставляли его резонировать.
Кирилл стоял и слушал. Это был совершенный звук. Чистый, без смысловой нагрузки, лишённый всякой гармонии и дисгармонии. Это был физический звук распада. Звук атомного ядра, которое расширяется, ещё не взрываясь. Звук его собственной души.
Он протянул руку и коснулся провода. Тонкий, едва ощутимый озноб пробежал по коже. Не удар тока. Что-то другое. Это было просто физическое проявление той невероятной вибрации, которую он чувствовал внутри. Он закрыл глаза. Женщина в разорванном платье, лежащая на полу с расколотым черепом. Министр, умирающий в тюрьме. Мёртвый кот в рояле. Смех Кати. Двое парней на скамейке. Всё это слилось в этот единственный, скрежещущий, вечный гул. Это была единственная истина.
Он вышел из санатория и пошёл обратно в город. Близился вечер. Небо над морем было ещё цвета глубокого индиго. Он дошёл до крошечного вокзала, от которого шёл единственный ржавый путь вглубь материка, к заброшенным шахтам. Нарисованная от руки вывеска гласила: «Призрачный поезд. Поезд в никуда. Отправление каждый вечер на закате».
Он купил билет у старика в будке. Билет был просто куском картона с нарисованным от руки черепом.
Поезд состоял из одного обветшавшего вагона. Внутри сидели ещё три пассажира, все закутанные в старые пальто, с лицами, которых не разглядеть. Кирилл сел напротив них. Вагон тронулся с рывком, его движение не было похоже на движение настоящего поезда. Казалось, он не ехал по рельсам, а скользил по земле.
Кирилл смотрел в окно. Пейзаж Лазурного проносился мимо, затем сменился  индустриальной пустошью, а потом начался чёрный лес со скрюченными деревьями. Пассажиры напротив него не двигались и не говорили. Казалось, что они были просто свёртками из ткани, имеющими форму людей.
И он понял. Это не поезд, который куда-то идёт. Это машина для переживания колебания. Сосуд для тех, кто отказался пытаться сыграть аккорд и решил поселиться в диссонансе. Не было спасения. Не было даже пункта назначения. Было только бесконечное, бессмысленное, великолепное путешествие в центр шума.
Поезд не увозил его от его страдания. Он был его страданием, обретшим форму и движение. И когда вагон дёргался вперёд сквозь вымышленную ночь, Кирилл наконец почувствовал нечто вроде покоя. Ужасное внутреннее напряжение отпустило, разрешившись не в новую гармонию, а в принятие этой единственной, вечно звучащей ноты. Он не смеялся и не плакал. Он просто слушал.