Из Былого. 2020. Тайна

Из Загашника. В догонку к Двойнику...
---------------------------------

ТАЙНА

***

Себя горбатого из сущности изъяв,
оставив кляксы скороспелым Дантам,
не микрокосм, но пустотелый атом –
очнёшься на планете обезьян.
Там будет глухо тикать метроном,
в эпоху тьмы вколачивая вехи.
И эхо горное в порыве нутряном
всплакнёт стихи о бывшем человеке.

10.02.2020
PS:
На стих Анны Р. «Пора бы…»

попытка подражания
«поэзии нового измерения»

Над чистым листом – рвением рьяным
Можно казаться совсем уж равным,
Тем, кто загадкой остался странной…
Можно выпить вина или бросить кости
Гадая, за сколько часов и дней,
Мистикой слов улетая к луне,
Но колдовства оказавшись вне –
Лист измараешь своею злостью.

Пугаясь земли упавшей под ноги,
Когда обиваемые пороги
Преградой оборотились строгой,
Тут же на все... на четыре стороны
Слал вдруг собственные прозрения
Чудесных рифм, строфу-озарение
Кидал в колодец чужого мнения...
Застыв на полке барашком фарфоровым –

Повеселишь этот мир причастностью
К миру надежд на всеобщее счастье,
А жалкой тушкой примешь участие
Брутального мачо... иль знойной бабы –
Зависит от собственной ориентации.
Тебе ли теперь чего-то бояться…
В этом фарфоровых граций танце
Себя не разбив,...хотя жить пора-бы…

Узнаваемо! Хотя кто-то (Ю. Кублановский) говорил, что музыку Бродского передать можно разве что пародийно.
«И новый Дант склоняется к листу…».
А в общем – понравилось! И про мистику без колдовства, и про болотный колодец чужого мнения.
Слегка «высоцкого» подсыпал ))

«Постскриптум»

Изрекаются, в гневе, слова.
Извергается, в ярости, лава.
На плече у Минервы сова.
На челе лучезарная слава.
Колыханье хтонических бездн.
Огнедышащий рокот Вулкана.
Из глубин колченогий Гефест
Сотрясает кумир балагана.

11.02.2020
PS:
Вулкан… Волкан. Колченогий… Волченогий ))

Вулкан (лат. Vulcanus или лат. Volcanus) в древнеримской мифологии – бог разрушительного и очистительного огня. Изначально отвечал и за небесный огонь, а именно молнии, а также отождествлялся с Солнцем. Впоследствии эти функции перешли к Юпитеру и Солу. С развитием ремёсел, предполагающих использование огня, Вулкан стал покровителем кузнецов и литейщиков и в связи с этим стал походить на Гефеста – на персонажа из древнегреческой мифологии, с которым его и отождествили.
Происхождение имени неясно. Древнеримский учёный-энциклопедист Марк Теренций Варрон утверждал, что оно связано с латинскими словами, имеющими отношение к молнии (лат. fulgur), которые, в свою очередь, связаны с огнём (лат. ignis). Этой же версии придерживался британский филолог У. У. Скит.
В 1842 году итальянским филологом и археологом Джампьетро Секки было сделано предположение о происхождении слова «Вулкан» от имени бога природы и подземного мира минойской цивилизации Велханоса. По мнению Жерара Капдевиля, критский Велханос стал прообразом этрусского Велханса, который, в свою очередь, трансформировался в римского Вулкана.
Минерва (греч. – Афина Паллада). Одно из главных божеств античной Греции и Рима. Римская девственная богиня мудрости, войны, домашних ремесел, покровительница школьников и учителей. В античном и ренессансном искусстве изображалась в облике величественной матроны, облаченной в шлем и огу с изображением совы, ниспадающую поверх доспехов. Подобно Аполлону, оказывает благотворное воспитательное воздействие. В греческой мифологии она была дочерью Юпитера (Зевса) и вышла полностью зрелой из его головы. Известная фигура в воинских доспехах, с копьем, щитом и шлемом, покровительница институтов науки и искусства, изображаемая так в гражданской геральдике, – это только один из многих ее аспектов. В ранней своей форме она была богиней войны, отсюда ее вооружение. Змееволосая голова Медузы была вручена ей Персеем после того, как она помогла ему убить этого монстра. В античном искусстве голова появляется на ее эгиде – плаще из козьей шкуры, обшитом бахромой из змей.

Балаган (из перс. – верхняя комната, балкон) – временное деревянное здание для театральных и цирковых представлений, получившее распространение на ярмарках и народных гуляниях в России в XVIII—XIX веках. Часто также временная лёгкая постройка для торговли на ярмарках, для размещения рабочих в летнее время. В переносном смысле – действия, явления, подобные балаганному представлению (шутовские, грубоватые).

«Упражнение. Слегка оксюморонное»

Зазор от ложности до лживости.
От заблужденья – до вранья.
Враньё не чуждо милой живости.
В разборках – свара воронья.
Подмётных правд хитросплетение. *
Лукавство искренних потуг.
Пресветлых ангелов падение,
картечью сбитых на лету.

12.02.2020
PS:
* Почти «самоцитата». В «После просмотра сериала «Палач» и материалов по творчеству Олега Прусова» (11-12.02.2018) было: Подложных правд хитросплетеиия.

«В руинах Тайн»

Зачем нам Тайны!?
Убоимся их!
Священное рождается из Страха.
Запутавшись в сомнениях своих,
на раны сыпем опиум
и сахар.
Фантомы рун в символике ЭсЭс. *
Отравленные кольца нибелунга.
С богами соблюдая политес,
устраиваем царство на обломках…
В руинах Тайн!

13-14.02.2020
PS:
* Ежели кого-то смущает отсылка к «ЭсЭс», рекомендую истолковывать сие под «Splendor Solis» («Блеск Солнца»). Название подпольного журнала, главным редактором которого был Е. В. Головин.

Тайна…
Натолкнулся (Проза.ру) на ещё одного забавника «этимологиста». Оговорюсь: Сам такой!
«Этимологист»…
Словопроизводитель!? Если это – собственно переложение термина на русский, то, вряд ли, достойное. Ибо оный (Э) слова таки не производит, а лишь истолковывает. Хотя, если посмотреть иначе, как-то и про-изводит: изводя от истока, выслеживая их происхождение.
Словочей? – по аналогии с «книгочеем». Уж больно «сволочеем» потягивает. Правда, самой «переклички» между «словом» и «влачением» не исключаю.
Словокопатель? – имея в виду, что «этимон» – как-то «корень». В греческом: ;;;;;; – истина, основное значение слова. Потаённое, скрытое, до чего нужно докапываться. И тут чем-то мертвецким веет («гробокопатель»).

С «этимологией» – чуть легче.

Этимология (др.-греч. – истина, основное значение слова и ;o;;; – слово, учение, суждение) – раздел лингвистики (сравнительно-исторического языкознания), изучающий происхождение слов (устойчивых оборотов и реже морфем). А также – методика исследований, используемых при выявлении истории происхождения слова (или морфемы) и сам результат такого выявления. Также под этимологией может пониматься любая гипотеза о происхождении того или иного конкретного слова или морфемы (например, «предложить более убедительную этимологию»), само происхождение слова (например, «у слова тетрадь греческая этимология», то есть версию происхождения – непосредственно этимон).
Термин «этимология» зародился в среде древнегреческих философов-стоиков и, согласно поздним свидетельствам Диогена Лаэртского, приписывается Хрисиппу (281/278–208/205 до н.э.). До XIX века термин «этимология» в языкознании мог применяться в значении «грамматика». Первоначально, у древних – учение об «истинном» («первоначальном») значении слова: см. Исидор Севильский (ок. 560–636) – энциклопедия «Этимологии».

А вот по части оценки сего «мероприятия» во многом соглашусь с Вольтером.
Но ведь заманчиво! Я – о «раскопках». А вдруг до самого «истока» докопаюсь!? До «атома-первослова». А из него и всё прочее выведу-вычитаю… Да и просто: интересно! И, на первый взгляд, кажется, что и не больно затруднительно. «Не боги горшки обжигают»!
А и тех же «научников-лингвистов» прихватить можно. На всяких там заскоках-загогулинах. Легко! Да при одном сопоставлении их версий.
Слово-то – коварно! Лукаво. Слово – выверт-перевертень. Всё в нём течёт-переливается. В переклик.

В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо свое, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.
И орёл не взмахивал крылами,
Звёзды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя,
Слово проплывало в вышине.
А для низкой жизни были числа,
Как домашний, подъяремный скот,
Потому что все оттенки смысла
Умное число передаёт.
Патриарх седой, себе под руку
Покоривший и добро и зло,
Не решаясь обратиться к звуку,
Тростью на песке чертил число.
Но забыли мы, что осияно
Только слово средь земных тревог,
И в Евангелии от Иоанна
Сказано, что Слово это – Бог.
Мы ему поставили пределом
Скудные пределы естества.
И, как пчёлы в улье опустелом,
Дурно пахнут мёртвые слова.

А люблю я это у Николая Степаныча! Хоть убей, но люблю.
И с тем, очередным, «забавником» – при всех его перегибах (провокациях?) – кое в чём, да согласен. Включая отношение к «оцифровыванию» (как оболваниванию).
Кстати, старец Гумилёва, полагаю, цифру от числа отличал. Число ведь – чистый смысл. Исходный. «Мета(пра-?)-структура». А слово – символ. Многослойный, многомерный, многокачественный…Хотя: и эйдос (число) – как-то символ. Тем паче – идея.
Единство «одного и иного».
Пара слов – о «забавнике». Александр Ерошкин. 1947-го рождения. Как понял, – бывший челябинец (уралец), перекочевавший в «нулевые» в Германию. Окопался в тылу «врага» и повёл сражение…
За Русь! А за какую!? Сразу и не разберёшь. Может, и за «святую-православную». Да точно не христианскую. А то! Язычники (новые) от «святости» и «правой (первой, истовой) славы» не открещиваются. Пусть и не Христом их меряют.
За Империю. Да не ту, что от Петра Великого. Не романовскую. Романовы у него и вовсе – изменщики-захватчики. Правду русскую истребили, книги пожгли, лучших людей изничтожили. Роды высокие, мастеров, грамМАтеев. Аввакума в их ряду упоминает. Уж не из староверов ли будет? На Урале, чай, много их оседало.
А отчего так «умников» назвал («грамматеями»)? Так от какого слова вести… Грамота? Грамматика? Шучу (почти)! Вроде как принято: «грамотей». Ставшее, понятно, ироничным. А па-беларуску, без усялякага сумнення, грамацей.
Между прочим, ;;;;;; – «буква». От него и «грамматика». А мы тут по «буквам-слогам» пройтись решили.
О себе и своих Александр Сергеевич (не Пушкин) немало поведал. Благодаря сыну нарыл по материнской линии (Малышкины) аж до седьмого колена. До пращура петровских времён. Не из крепостных! Надеется копнуть и поглыбее. Похвально, однако!
Так за какую Империю радеет искатель сей? Получается, что едва ли не за Русь-Орду. По Фоменко иже с ним. На самих «новохронологистов» он шибко не ссылается, но кое-где примечает. А косвенно – весьма похоже. Разве что не так фундаментально. Математику, вот, не любит! Но… Татаро-монгольского нашествия вовсе не было. В угоду Романовым (и их покровителям) сие выдумано. А русские «кости» да «корни» (языковые) по всей Европе раскиданы. Праязык – нашего удела будет! И Иисус отсель (с Севера) в Царьград-Тверь завернул. И шахматы – наше, а не индийско-персидское.
А с кем воюет наш рыцарь (засланный в лагерь супостата)?
Да с Западом, лживым и бесчеловечным. С пендосами и пидорасами. Историю испохабившими и под себя её переписавшими. А начало этого преступления уходит к временам крушения Великой Империи. К русской смуте начала XVII века. Тогда рушилась не только сама Тартария, но и её европейская колония. Тридцатилетняя война (1618-1648) всё и порешила.
Много чего интересного раскидано по книге «Охота на слова». По истории, да этимологии. Вот, подначиваю я Александра: крепко его заносит-подкидывает! И наивно, и противоречий (да не диалектических) – пруд пруди. А всё одно – забавно! Он и сам ведь подмечает, что ничего не навязывает, а лишь приглашает к со-размышлению. Ну, ежели так…
А кое с чем и согласиться можно. Или хотя бы посопереживать. Ну, подумаешь, сталинист! Так ведь и человеколюбец! И Путина не иначе, как государем величает. Верноподданнически. Чиновники у нас, видите ли, негожие (как всегда). А хозяин (вождь) – хорош! Свой в доску… Так ведь, при этом раболепстве (да из Германии вещаемом) мой забавник и за свободу – горой! А главное – за Правду.

Тайна…
Тайна – феномен (назовём пока так), весьма значимый в Поэзии. Особливо – в «символизме». Наряду с Чудом. И значимый, полагаю, не только по Малларме.
У меня тут намерение прорезалось: развести «тайну» и «секрет». Что-то «на коленке» набрасывал… А надо бы всерьёз.
«Погонять», что ли, по «корням»?! Потому и вспомнил про «этимологистов». Причём, погонять, пока ни к кому не заглядывая. В том числе, к толковищу В. И. Даля. Я ведь Владимира Ивановича (Иоганновича) уважаю (уж он нагородил!), хотя и не так беспрекословно, как А. С. Ерошкин.

Тайна. Таинство (мистерия).
Тайное и таинственное. Потаённое. Чай, с «секретностью» всё одно где-то пересечёмся.
«Смысло-близкое»: сокрытость, сокровенность, спрятанность, схороненность…
Безвидность.
Глубина. Бездонность.
Тьма. Бездна.

Отглагольно: таить(ся). В «переклик» с «таять» (исчезать). Кстати, «исчезать» – весьма интересное слово! Ис[з]-чез…Что «прячется» в «чез»?!
Ис…тязать. «Тязанье» – тяга. Влечение-стремление.
«Чтойность», «чейность»…Че, це… Цедить? В том же че-ловеке. А может, и в чу-де. Чёткость, чуткость. Чуткость – внимательность. Внемли! Тогда (допущение), «исчезать» – убывать из зоны внимания. В-(н)емлемости.
Внемли. Внимай… Значит, сосредоточься (собери ум в сердце, в «точке сборки»), замолчи (вслушивайся! – от того и «немота» здесь). И… Вбирай!
Там ведь корневое «имать». Как и в По(н)имании. Причастность некому Ёму. Что – за око-ёмом (о-каёмом). К Тайне-тайМе!
А «тайм» – у кого-то там (шучу!) Время. Так и само Время: ВР-ЕМ… Гмм…Намёк, что ли!? Время – Вор. Время – Враль. Кража-ложь… Это мы так: к слову (к букве).
Емлет, ймёт… А «неймётся» – о стремлении к недозволенному. К запретному. Хочется-корчится-колется.
Вон, и беларускае «кемлiвы» – смышлёный, сообразительный, смекалистый. К ЕМи-Ёмкости (Яме бездонной). К Глубине-Бездне.
У беларусаў яшчэ i «няёмкасць» сустракаецца. Неловкость! От «ловить-улавливать», схватывать-вбирать.
Ловок Волк… Я к тому, что здесь постоянно позитив и негатив переливаются. Стремление к Истовому и пре-ступление через запрет.
Антоним «тайному» – явное. Явь. Явь – Навь… «Навь» – вроде как, «мёртвое». «Мертвь». Морок.
«Неозычники» ещё и «Правь» употребляют. В значении близком к Истине. Или – к Истовости. Как-то – к Власти. К Праву-закону.
Истовое – настоящее, подлинное, не поддельное.

Самое «Т». «Тэ». Твердь.

Та. Тот. То. Не «это». Другое. Иное. Не рядом. Далече. Хотя… Здесь – почему-то «Тут». Ну, это – «в-твердь». К утверждению (равно, как и «так»).
Тайное – не просто далёкое (удалённое). Но… Принципиально потустороннее. Инобытийное. Недоступное. Непостижимое (в отличие от «сущности-смысла»). Самое Само. Чистое Одно. Оно же – Ничто…
Ну, это я уже «нью-платонствую».
Вот, тот же «тотем» – к Тайне вяжется…
И «тать» – вор. Татьба – похищение. От – «таить». То есть – и от тайны.
А вообще, ТА… Тэ – Твердь, Небо – прикрывает Бездну. ЕМь, ЙНу.

Не ахти… В смысле «прямого извлечения».
А с учётом «гласности»? – По «второму кругу» (после ЕМи). Ещё щепотку: «йна», «ён», «инств»... К «та». ИНаковость? Иночество. Если отвлечься от банальной «суффиксной» иности-нюансировки.

Инок – (словообразовательная калька аналогичная др. греч. ;;;;;;;, образованная от др. русск. «инъ»  один) древне русское название монаха, иначе чернеца.
«Инок наречется, понеже един беседует к Богу день и нощь».

от греч. eis, род. пад. enos, один.

А через «й» («ё») – втягивание. В глубь. В тот самый ЁМ. Да уж отметили…

Тайна… А в английском, увы – secret. Впрочем, и mystery.
При этом security – безопасность. Гмм…Уж больно созвучно (с «секретом»). С намёком: вне опасности тот, кто спрятался.
Таямнiца – беларускае! Прыгожа! Як i «знiчка». Просiцца – «таямнiчка». З ямiнай-ямкай.
Sacramentum. Латынь. А священное – sacris. К «сокровенному».

Непознанное и непостижимое. Спрятанное и ненаходимое. Разница! Ибо нельзя найти (отыскать, обнаружить) то, что не находится. В этом смысле, истовая Тайна – отнюдь не секрет. Последний кем-то от кого-то спрятан. По какой-то причине. В силу личного недоверия. Из чувства опасности (боязнь утраты). Как-то – из самосохранения. Из несвободы.

Ладно… Глянем в «живой великорусский».

[ТАИТЬ, таивать что, скрывать от других, содержать в скрытности, в неведении от кого-либо, в сокровенности, хоронить; не говорить чего, не сказывать, не показывать; отпираться, запираться, лгать; но, кто лжёт, тот таит, а не всякий таящий лжёт: он только молчит, не сказывает. Кто таит, на том горит. Что (или нечего) греха таить, правда, признаюсь. Как ни таить, а будет говорить, придется. Как ни таить, а само заговорит, как родится. || Таить кого, скрывать, укрывать, хоронить, прятать или не выдавать. таиться, быть таиму. Худое дело всегда таится. || Таить что-либо. Он таится, не сказывает нам, куда ходит. || Прятаться, хорониться, скрываться. Змея таится под колодой. Месяц таится за облаками. От лекаря не таись. Да и не таивался я от него, что спросит, всё говорю. Таится жена от мужа, таятся и детки от матери, условно. Чего стыдимся, того и таимся. Дотаилась донельзя. Затаю я ропот свой. Натаились досыта. Заяц запал, затаился. У неё деньги потаены. Вор притаился. Шила в мешке не утаишь. Он скрал и утаил деньги. Затаённая злоба. Таенье ср. утайка, сокрытие, скрыванье. Тайна ж. кто чего не знает, то для него тайна; все сокрытое, неизвестное, неведомое. || Нечто скрытно хранимое, что скрывают от кого-либо с намереньем, таят. Как согласовать свободу воли нашей с Провидением – это неразгаданная тайна. Основная причина движения – тайна. Чужой тайны не выдавай (не продавай). Тайну храни. Мне сказано это за тайну. Государственная тайна. Всякая тайна въяве будет. Чужой тайны не поверяй (не продавай). Всякая тайна грудью крыта, а грудь подоплекой. || Церк. таинство. Совершать св. Тайны, литургию. Причаститься св. Тайнам, приобщиться. || Тайна-трава. Apocinum? Asclepias? жабья костка, собачья смерть, отрава; Cynanchum? кутра. Тайный сокрытый, сокровенный, составляющий для кого-либо тайну, неизвестный кому, или скрываемый от кого, секретный, неоглашаемый. Тайные пути Промысла человеку неведомы. Тайные промыслы человека ему да Богу ведомы. Тайный заговор ведом одним крамольникам. Иное тайное дело всему миру ведомо. Тайные приметы ассигнаций. || Тайная сущ. ж. бывшая тайная канцелярия. Доносчика взяли в тайную. || Сущ. мн. церк. все тайное, все утаенное. Егда судит Бог тайная человеком, Римл. Тайный советник, чин 3-го класса; действительный тайный, 2-го. Тайная милостыня, негласная, от неизвестного. Тайное заседанье, суд, без сторонних свидетелей. Тайная вечеря, церк. прощальная трапеза Иисуса Христа с учениками. – приказ, стар. канцелярия при особе царя. Тайная свадьба, краденая и вообще неоглашаемая. Тайность ж. состоянье, свойство тайны, тайного дела. Сердце без тайности – пустая грамота. Что на свете есть тайность, и та выдет; к этому сказывается сказка о царе Мидасе. Тайничать, таимничать, таить, таиться, секретничать, скрытничать. Он вечно таимничает да шепчется, перегораживая рот. Сколько вам ни таимничать, а будет сказаться. Тайничанье, таимничанье, секретничанье, скрытничанье. Таем тай, пск. таень? кур. таимчи, тайко, тайно, тайком нареч. потаем, тайным образом, скрытно, утайкой, скрывом, закрывом, тишком, потихоньку, украдкой, втай, отай, воровски, нишком. Лиса тайко идет, таясь, скрытно. Восхоте тай пустити ю, Матф. Приидоша таем под стены их, Цар. летоп. Тайно подосланный лазутчик. Не украл, а тайком взял. Хорошо тайком, да что будет потом? Таибник м. таибница ж. соучастник тайны, посвященный в тайну. || Таибница, стар. особая комната, для занятий, не для гостей; тайник, кабинет. Таймичищ стар. дитя не от правой жены, внебрачно рожденный. Иже таймичищная чада имуща, Степен. кн. Таимник м. таимница ж. кто таимничает. Таимничий к ним относящ. Таинник, таинница, наперсник, любимец царя, вельможи, доверенный, негласный советник. Постави его Давид над таинники своими, Кн. 2 Цар. таинничий, к ним относящ. Тайник, тайничок м. скрытное место, потаенное убежище; тайник, в доме, в покоях, искусно скрытая комната, подполье, или скраденная в перекрестных стенах, с потайным входом, какая нередко бывает у раскольников, для передержки беглых; слух, т. е. сокрытый проем из одного покоя в другой, или незаметная перегородка, где можно подслушивать; тайный проход, подныр, лаз, потерна в крепости; в арх. летописн.: тайник был выведен к реке. || Шлюз, творило, спуск для воды под красным брусом, т. е. под законным уровнем, для воровской уводки воды от соседа и направленья всего стрежня в свое мельничное русло. || Птицеловная сеть, бол. на пташек, понцы; лучок кроет на полуобруче, а таиник на двух шестиках, и иногда бывает о двух полотнах, накидываемых встречу друг другу. || арх. род большой мережи, с заходами, из тычин и сетей. || Детская болезнь – чёрная немочь, падучая, родимец. || Тайник души человеческой, самые внутренние, сокрытые качества ее, посредством коих совершается возрожденье человека; внутренний, духовный человек. Совесть в тайнике. Тайниковый или тайничный, к тайнику относящ. Таинство тайность и тайна. Таинства небесные, – природы. || Церк. священнодействие, в коем чрез видимые знаки, невидимо сообщается благодать Божия. Таинств православная церковь считает семь: крещение, миропомазание, причащение, покаяние, священство, брак, елеосвящение. Таинственный о деле: составляющий тайну, неведомый, неизвестный, сокрытый, сокровенный; непонятный, непостижимый, недоступный уму; || о человеке охотник таимничать, или || неизвестный, скрывающий личность свою, или || неразгаданный, странный, скрывающий цели и дела свои. Таинственная природа, — пути Провидения. || Таинственный к церковным тайнам относящ. таинственник, таинственница, кому ведомы тайны, таинства. таинственность свойство по прилаг. Тайнобрачное состоянье, тайнобрачие, неоглашаемый, скрытный брак; морганатический. || Тайнобрачием переведено, весьма неприлично, названье бесцветковых или бесцветочных растений, Cryptogamia. Седмь громов будут греметь, по свидетельству тайновидца, пред кончиною мира, Инокент. Бог тайноведец. Благодатные тайнодействия Св. Духа. Тайнознаменательное священнодействие церкви. Тайнообраз иероглиф. тайнописание, тайнопись, искусство писать знаками вместо букв, так, чтобы без ключа нельзя было разобрать. Монашеское тайнояденье.]

Выделил: кто лжёт, тот таит, но не всякий таящий лжёт. Возможно. Однако и в этом – несвобода. Разве что: «Слово – серебро, а молчание – золото». Как «абстрагирование» в целях достижения «конкретно-спекулятивного» (истово-конкретного, полноты) в мышлении. Как катарсис.
А это – якобы «по Фасмеру» (увы! – скандал с печаткой ряда «алфавитов»)

[Происходит от праслав., от кот. в числе прочего произошли: др.-русск. таи «тайный, тайна», таина, таинъ, таити, таю, ст.-слав. таи (др.-греч. ;;;;;), таинъ (;;;;;;;;;, ;;;;;;;;;;;), таина (;;;;;;;;;), укр. тайна, тайний, болг. тайна, тайно, сербохорв. таjати «таить», таjна, словенск. tаj м. «отрицание», t;j;n м., t;jnа ж. «тайный», чешск. роd tаjеm «тайно», tajmo – то же, tajn; «тайный», словацк. tajn;, tаji;, tajomn;, польск. tajny, tajemny, в.-луж. taji; «утаивать», tajny «тайный», н.-луж. tawi; «таить, скрывать». Родственно др.-инд. t;y;; м. «вор», авест. t;yu- – то же, t;уа- «кража, тайный», далее – греч. ;;;;; «лишаю», хетт. t;i;ezzi, t;i;azzi «крадет», греч. ;;;;;;; «обманный, тщетный, напрасный», дор. ;;;;;;; — то же (*t;ju-ti;o-). Использованы данные словаря М. Фасмера. См. Список литературы.]

А касательно «секретности» можно вспомнить замечательную (романтическую!) речь Джона Фицджеральда Кеннеди.

[...Само понятие «секретность» противоречит свободному и открытому обществу. Мы, по своей природе и исторически, – народ, противостоящий секретным обществам, тайным орденам и закрытым собраниям. Мы давно решили, что опасность чрезмерного и необоснованного сокрытия реальных фактов намного превосходит опасность, о которой говорят в качестве оправдания. Даже сегодня мало что можно противопоставить угрозе, которую представляет собой закрытое общество с его спорными ограничениями. Даже сегодня мало пользы от гарантии сохранения нации, если наши традиции не выживут вместе с нами.
...На сегодняшний день войну ещё не объявляли. Однако, каким бы жестоким ни было противостояние, оно будет отличаться от того, к чему мы привыкли. Образ жизни, который мы ведём, подвергается критике. Количество тех, кто называет себя нашими врагами, постоянно растёт во всём мире. А жизнь наших союзников находится в опасности. Тем не менее, до сих пор нам никто не объявлял войну, чужие войска не пересекали наши границы, а ракеты не были выпущены.
...Правительство, люди, каждый бизнесмен, профсоюзные лидеры и газеты должны пересмотреть свои взгляды, изменить тактику действий, цели. По всему миру нам противостоит монолитный и безжалостный заговор, который, полагаясь на тайные средства, расширяет сферу своего влияния проникновением вместо вторжения, свержением власти вместо выборов, запугиванием вместо свободы выборов, партизанами ночью, а не армией днём. Эта система мобилизовала огромные человеческие и материальные ресурсы для построения крепкой и высокоэффективной машины, которая способна выполнять военные, дипломатические, разведывательные, экономические, научные и политические операции.
Их подготовка утаивается, а не обнародуется. Их ошибки скрываются, а не оглашаются. Их диссиденты замалчиваются, а не восхваляются. Их расходы не обсуждаются, слухи не публикуются, а секреты не раскрываются. Они дирижируют Холодной войной. Другими словами, это военная дисциплина, которую никакая демократия не желала бы и не надеялась бы осуществить.
(Из речи Джона Кеннеди на пресс-конференции  «Президент и пресса» в отеле Уолдорф-Астория в Нью-Йорке 27 апреля 1961 года).]

Кого имел в виду Д.К.? – Спецслужбы, масонов… Проехали!
А в ОкоЁМе том – тьма интересного!
ЁМ – «ёмом» («ймой»), так ещё и оком-океаном дышит. Око-околье. Околица-околесица.

[А. А. Леонтьев
ОКОЕМ
(Вопросы культуры речи. – Вып. V. - М., 1964. – С. 164-171)

Слово это можно встретить и в дореволюционной, и в современной русской литературе. Судьба его интересна и до некоторой степени загадочна.
Ни один из исторических словарей русского языка этого слова не знает. Нет его в картотеке Старорусского словаря Института русского языка АН СССР. Незнакомо окоем в значении «горизонт» и другим славянским языкам.
Поэтому совершенно неожиданно указание историка В. Ключевского на древность этого слова в русском языке: [Степь] воспитывала в древнерусском южанине чувство шири и дали, представление о просторном горизонте, oкоеме, как говорили в старину («Курс русской истории» в. I, М., 1904).
По-видимому, именно это указание побудило составителей академического «Словаря современного русского литературного языка» поставить при слове окоем помету «устар.» Толкуя окоем как «пространство, которое можно минуть взглядом, горизонт», словарь отсылает читателя к «Толковому словарю живого великорусского языка» В. И. Даля. Следуя отсылке, мы, однако, не найдем у Даля слова окоем в значении «горизонт». Продолжая поиски, возьмем слово горизонт и посмотрим, какие эквиваленты подобраны Далем этому слову. Вот они: небосклон, кругозор, небозем, небоскат, глазоем, зреймо; з;весь, зав;с, з;крой касп.; оз;р, ;видь арх.; оглядь орл. Окоема нет и здесь, хотя есть глазоем (изобретенный, впрочем. Далем, как и небозем [1]). Остальные слова взяты Далем из литературного языка и, как он сам пишет, не свойственны народной речи: «Я не думаю изгонять слов: антипод, горизонт, атмосфера, эклиптика и им подобных, хотя они и довольно чужды нашему говору; но не утверждайте, чтобы их не было на русском, языке. Горизонт – кругозор и небосклон – бредут, но они сочинены письм;ным, и потому в них слышится натяжка. Небоскат и небозем получше, но и это слова составные, на греческий лад. Русский человек этого не любит, и неправда, чтобы язык наш был сроден к таким сваркам: он выносит много, хотя и кряхтит, но это ему противно. Русский берет одно, главное понятие, и из него выливает целиком слово, короткое и ясное. Обратимся же туда, где у русского человека перед глазами простор, море, а не одна только потная пашня, или ёлка, берёзка да болото - какого вы тут захотели горизонта? Но, на Каспийском море, говорят: з;весь и з;крой, а на Белом: оз;р и ;видь...» [2].
Обратим внимание на то, что, во-первых, Даль (не без основания) считает чуждым диалектной лексике словообразовательный тип кругозор; очевидно, это тем более относится и к слову окоем. Во-вторых, это последнее он вообще не упоминает в числе слов-синонимов слова горизонт. В-третьих, бросается в глаза, что даже в полемике Даль не употребляет слова окоем в значении «горизонт». Это свидетельствует либо о том, что он его не знал – что маловероятно [3]; либо о том, что он его игнорировал, что совсем невозможно допустить, учитывая научную добросовестность Даля; либо о том, что во времена Даля этого слова не было в русском языке.
Одно из данных Далем определений слова горизонт прямо свидетельствует о том, что пропуск слова окоём никак не может быть случайностью, ошибкой памяти Даля. Он определяет горизонт, в частности, как «круг понятий человека, пределы того, что он может обнять умственным оком» (разрядка наша. – А. Л.). Поэтому, казалось бы, для Даля было вполне естественным сочинить по образцу глазоема и окоем, даже если его не было в доступных Далю диалектных материалах.
Тем не менее слова окоем по образцу глазоема Даль почему-то все же не создал. На это были объективные причины. Дело в том, что слово окоем (варианты – окаём, окоём) давно существует в большинстве северновеликорусских диалектов и в некоторых южновеликорусских в совершенно иных значениях. Сам Даль (под словом окаймлять, см. т. II, стр. 661) дает: «Ока;мный, опричный, кромешный, находящийся вне чего; ока;мный человек, ока;м сев. вост. негодный, изверженный, лентяй, тунеяд; обманщик, плут, мошенник; н;слух, ;колотень // Бран, раскольник... Окаёмиться твр. отбиваться от рук, быть отъявленным негодяем, ;колотнем».
Точное значение слова окоем варьирует от диалекта к диалекту. Например, «Опыт областного великорусского словаря» (СПб., 1852) дает при окоем такие значения: «1) Ленивый, непослушный человек, простак, олух. Он такой окоём. Арханг. Шенк. Волг. Волог. Сольвыч. Олон. Тамб. Твер. Каш. 2) Скряга, скупец. Яросл.»; то же при прилагательном окоёмный. Окоёмиться значит «вести себя буйно, непочтительно ни к богу, ни к людям, грешить» (Тверская губ., Осташковский уезд; см. «Дополнения к Опыту областного великорусского словаря...», СПб., 1858). Сходные сведения находим в «Словаре областного олонецкого наречия в его бытовом и этнографическом применении» Г. Куликовского (СПб., 1898, стр. 70): «презрительное прозвище скупых; у Барсова Прич. II – докучливый, в Жив. Ст. 1892, III окоемный, окаем – упрямый, непослушный» и т. д.
Данная Далем этимология этого слова (от кайма, каймить) вызывает некоторое сомнение ввиду сравнительно недавнего (конец XVI в.) появления в русском языке слова кайма (из турецкого) [4]; тогда непонятно столь широкое распространение слова окоем в диалектах, да еще при разнообразии значений. Может быть, можно сопоставить его скорее с глаголом окаятъ, окаиватъ 'проклинать, отвергать, отчуждать'; ср. ст.-сл. ока;нъ, совр. болг. окаян, окаен 'несчастный, жалкий [5] и т. д.
Конечно, за счет слова окоем (окаем) в одном из его эспрессивно-оценочных значений следует отнести и название села Окаемово в Рязанской области, о котором писатель К. Г. Паустовский пишет следующее: «На высоком берегу Оки, откуда открывается широкий горизонт, есть сельцо Окоемово. Из Окоемова, как говорят то жители, «видно половину России». Горизонт – это все то, что может охватить наш глаз на земле, или, говоря по-старинному, все то, что «емлет око». Отсюда и происхождение слова «окоем» («Золотая роза». М., 1956).
О том, что село Окоемово не имеет отношения к слову око, свидетельствует уже словообразовательная структура этого названия, которая указывает на то, что оно произведено от имени лица (окаем – Окаемово) [6].
Характерно, что ни в одном из славянских языков мы не находим для обозначения понятия горизонт сложного слова, аналогичного слову окоем: укр. обрiй, кругозiр, небокруг, позем, серб. обнебьjе, видокруг, словацк. obzar, польск. widnokr;g и т. д. В самом русском языке имеется только одно слово, структурно близкое со словом окоем (если допустить его происхождение из око емлет), а именно – водоем. Впрочем, между словами окоем и глазоем, с одной стороны, и водоем, с другой, есть существенная разница во внутренней форме: окоем – это то, что «емлется оком», водоем – то, что само «емлет воду».
В связи с этим маловероятно, чтобы слово окоем в значении «горизонт» происходило от око емлет, как это предполагает К. Г. Паустовский. Если оно и существует (или существовало) в диалектах, сопоставлять его следует скорее с приводимым Далем словом окаемка 'абрис'.
Впрочем, представляется более вероятным, что услышанное Паустовским слово проделало как раз противоположный путь – из литературного языка в диалект. Сам писатель в заключение своего этюда о слове окоем указывает: «... все эти слова – и окоем, и Стожары, и льзя, и глагол «сентябрит» (о первых осенних холодах) – я услышал... от одинокого крестьянина села Солотчи, Рязанской области, Семена Васильевича Елесина». При наличии одного-единственного информанта следует, вероятно, больше доверять данным Даля и Бодуэна де Куртенэ, хотя их умолчание не может служить вполне убедительным аргументом против существования слова окоем в диалектах. Дополнительным аргументом является отсутствие данного слова в мещерских материалах Сектора диалектологии Института русского языка АН СССР [7].
В литературном языке слово окоем появляется в начале XX в. В первый раз оно упоминается в цитированном выше «Курсе русской истории» В. Ключевского, вышедшем в 1904 г. Далее слово окоем мы встречаем у М. А. Волошина – уже в 20-х годах Волошин употребляет это слово в двух значениях: 'небосвод' и 'кайма', 'кромка':

Весь жемчужный окоем
Облаков, воды и света
Ясновиденьем поэта
Я прочел в лице твоем
(«Весь жемчужный окоем...», 1928)

Земля могил, молитв и медитаций –
Она у дома вырастила мне
Скупой посев айлантов и акаций
В ограде тамарисков. В глубине
За их листвой, разодранной ветрами,
Скалистых гор зубчатый окоем
Замкнул залив Алкеевым стихом,
Асимметрично-строгими строфами
(«Дом поэта», 1926) [8]

Ср. в том же стихотворении и другое значение слова oкоем:

Поэтому живи текущим днём,
Благослови свой синий окоём,
Будь прост, как ветр, неистощим, как море,
И памятью насыщен, как земля.

То, что это слово широко употребляется М. А. Волошиным [9], не должно вызывать удивления. Как известно, Волошин был блестящим знатоком древнерусской истории и культуры и не мог не быть знакомым с книгой В. Ключевского. С другой стороны, слово окоем прямо-таки «просится» в поэтический словарь благодаря обманчивой ясности его внутренней формы. Интересно, что в стихах Волошина встречаются и реально существующие в диалектах синонимы «горизонта». См., например:

Она несла свою печаль,
Одета в каменные ткани
Прозрачно-серые, как даль
Спокойных овидей Шампани
(«Рейнская богоматерь», 1915)

В литературный язык слово окоем вошло, вероятнее всего, именно через посредство М. А. Волошина. Бросается в глаза, что это слово особенно часто употребляют именно писатели, принадлежащие к кругу Волошина и подолгу жившие в его доме в Коктебеле. Так, например, это слово можно встретить у М. И. Цветаевой [10]:

Есть в мире лишние, добавочные,
Не вписанные в окоем
(Не числящимся в ваших справочниках,
Им свалочная яма – дом)
(«Поэты», 1923)

Кто? Боги благие? Воры?
Во весь окоем глазка –
Глаз. Красного коридора
Лязг. Вскинутая доска
(«Поэма Конца», 1924)

См. также в романе А. Н. Толстого «Пётр I»: Едва замерцали звезды, затянуло их пеленой... Разгораясь по всему окоему, мерцало дымное зарево (ч. I, гл. III, 1); Мгла была особенная сегодня, пыльный вал стоял кругом окоема (Там же); Татары, отбитые огнём, уходили за окоем (ч. I, гл. IV, 3) [11].
Именно факт употребления этого слова А. Н. Толстым послужил, видимо, толчком для появления слова окоем в словарях литературного языка. Но во всех словарях оно толкуется вслед за словоупотреблением А. Н. Толстого и Цветаевой как «пространство, которое можно окинуть взглядом, горизонт». Между тем, наряду с таким значением, например: Отсюда он взглядом орлиным Земной окоем озирал (Саянов. Вечер в Горках) – в литературном языке продолжает жить и столь же характерное для М. Волошина значение «кайма»: Чистые пруды были для нас школой природы. Как волновала желтизна первого одуванчика на зеленом окоеме пруда! (Ю. Нагибин. Чистые пруды. «Знамя» 1961, № 1); следы девичьих босоножек на песчаной кромке черноморского окоема... (А. Коваленков. От автора. – сб. «Стихи». М., 1960).
Итак, с полной уверенностью выяснить пути проникновения в русскую литературную лексику слова окоем в значении «горизонт» мы не можем. Во всяком случае, слово окоем неизвестно в этом значении русским диалектам и – если не считать глухого указания В. Ключевского – как-будто не встречается и в истории русской лексики. По всей вероятности, окоем является искусственным образованием. Это искусственное образование получило права «литературного гражданства» в поэзии М. А. Волошина и через его посредство прочно вошло в русский литературный язык, причем в двух самостоятельных значениях: 1) «небосвод», «пространство, которое можно окинуть взглядом», и 2) «кромка», «кайма»; это последнее значение в словарях не отмечено.
Что касается диалектного слова окоем, то оно не имеет ничего общего с окоемом – горизонтом. Таким образом, К. Г. Паустовский поддался здесь соблазну ложной этимологии.
________________________________________
Примечания
1. См.: М. В. Канкава. Даль как лексикограф. Тбилиси, 1958, стр. 209.
2. В. И. Даль. О русском словаре. «Толковый словарь живого великорусского языка», т. I. М., 1956, стр. XXI.
3. Характерно, что при переработке словаря И. А. Бодуэном де Куртенэ в соответствующие статьи не было внесено никаких существенных добавлений, хотя вообще Бодуэн внес в словарь Даля очень много нового.
4. См.: M. Vasmer. Russisches etymologisches W;rterbuch, Bd. I. Heidelberg, 1953, стр. 505.
5. Независимо от автора настоящей статьи то же предположение было высказано в личной беседе И. А. Оссовецким.
6.Ср. распространенную русскую фамилию Окаемов, происхождение которой от слова окаем (как прозвище) в одном из приведенных выше диалектных значений не вызывает ни малейшего сомнения. В числе персонажей пьесы А. Н. Островского «Красавец-мужчина» есть Аполлон Евгеньевич Окоемов. Известно, что Островский часто обращался к «говорящим фамилиям»; так и здесь - его Окоемов не только «мошенник» и «тунеяд», но к тому же и «скупец» (см.: А. Н. Островский. Полное собрание сочинений, т. IX. М., 1951).
7. Специальная проверка, произведенная по нашей просьбе на месте, обнаружила, что слово окоем в Мещерском крае не встречается (сообщение В. Б. Силиной). Ввиду крайней диалектной дробности Мещеры с полной уверенностью, впрочем, этого сказать нельзя.
8. В значении «кайма» употреблено это слово и в авторской подписи на одной из акварелей М. А. Волошина, изображающей морской залив в кольце гор: Просторы волн и окаем залива.
9. На это обратил внимание, между прочим, В. В. Вересаев: «И в стихах своих он любил, как и во всем, слова, редко употребляемые, вместо горизонт писал окаем и т. п.» (В. В. Вересаев. Коктебель. Собр. соч. в 5 томах, т. 5. М., 1961, стр. 170).
10. О роли М. А. Волошина в творческой биографии Цветаевой см.: М. И. Цветаева. Живое о живом. – В кн.: М. И. Цветаева. Проза. Нью-Йорк, 1953.
11. Первая часть «Петра I» была задумана и частично написана в Коктебеле (сообщение М. С. Волошиной).]

Толково!
Несколько моментов «цепляют» (по-хорошему). Хотя с категоричным «Что касается диалектного слова окоем, то оно не имеет ничего общего с окоемом – горизонтом» можно и поспорить.
Кстати, стал (по привычке) «править» точечки к «е» (ё), но в одном месте споткнулся и почти всё вернул. Понимаю, что – окоЁм (в «водоёме» и вовсе без вариантов). Но… «Дело в том, что слово окоем (варианты – окаём, окоём) давно существует в большинстве северновеликорусских диалектов и в некоторых южновеликорусских в совершенно иных значениях» – Раз у самого автора (А.Л.) в данной оговорке чередуются «окоем – окоём», сохраню везде именно с «е». Включая «глазоем», «небозем» и т.п.

«Сам Даль (под словом окаймлять, см. т. II, стр. 661) дает: «Ока;мный, опричный, кромешный, находящийся вне чего; ока;мный человек, ока;м сев. вост. негодный, изверженный, лентяй, тунеяд; обманщик, плут, мошенник; н;слух, ;колотень // Бран, раскольник... Окаёмиться твр. отбиваться от рук, быть отъявленным негодяем, ;колотнем»».

По свежим следам! К моему «ДД». Изгой, варг-варгр, оборотень… Рядышком!
«Околотень» – как от колоть-колотить, так и от «кола»-кольца-колеса. И тогда – от «верчения-кручения». Перевертень. Ну, а «мигающая» на кончике тень – в копилку «поэтизмов». Подыгрывая ироничному замечанию А.Л. (««просится» в поэтический словарь благодаря обманчивой ясности его внутренней формы»), ибо «околотень», конечно же, не «двусловник».
А это – этимологически ближайшее:

Околоток – окружающая местность, окрестность (в разговорном языке).
Возможно, происходит от колотить, то есть «участок, охраняемый, «околачиваемый» сторожем с колотушкой». По другой версии, восходит к общеславянскому коло (круг), то есть «округа, окрестность».

Окаемник – беспредельщик. Преступник. Буян-разбойник. Проклятой. Чужак. Враг. Окаянный!
«Проклятой» (через о) – подыгрываю уже Блоку. Не раз приводил (из любимых). Не побрезгую и здесь. Целиком (а комментировать-истолковывать можно и вовсе бесконечно)

Дикий ветер
Стёкла гнёт,
Ставни с петель
Буйно рвёт.

Час заутрени пасхальной,
Звон далёкий, звон печальный,
Глухота и чернота.
Только ветер, гость нахальный,
Потрясает ворота.

За окном черно и пусто,
Ночь полна шагов и хруста,
Там река ломает лёд,
Там меня невеста ждёт…

Как мне скинуть злую дрёму,
Как мне гостя отогнать?
Как мне милую – чужому,
ПроклятОму не отдать

Как не бросить всё на свете,
Не отчаяться во всём,
Если в гости ходит ветер,
Только дикий чёрный ветер,
Сотрясающий мой дом?

Что ж ты, ветер,
Стёкла гнёшь?
Ставни с петель
Дико рвёшь?

Мельком я их (секрет и тайну) уже сопоставил… В секретности нет той глубины, той метафизической бездны, что характерна для Тайны в её онтической (а по Хайдеггеру, скорее, в онтологической) «ипостаси». «Секретность» мотивируется боязнью (порой – трусостью). Тайна… Если та – запредельная – то и вовсе ничем не мотивируется. И страх, который она может порождать, принципиально отличен от боязни. Боится ведь и животное. Потому и прячется. В «секрет». Или – в «засаду».
И мы, в боязни, прячемся-прячем. В «схроны». От кого? Да мало ли… Не в последнюю очередь – от себя.
Тёмен человек… Тёмен. И происхождением. И…

Чудо…
miracle
ein Wunder
un milagro
un miracolo
signum
;;; ;;;;;    ;na th;vma

(14-16.02)

Miracle «перекликается» (у меня) с mirror (зеркалом) и «нашим» миражом. Правда, «мираж» – не совсем наш. У тех же англичан он – mirage.
А у немцев – Trugbild. И как оный с «тевтонским» чудом смотрится? Wunder… Вроде, без особого сходства. Кроме «u» в первом слоге.
Русское «чудо» – «однословно» (см. А.Л.: о несклонности русского языка к «конструированию»). А его аналоги? У англичан, немцев и прочих.
Trug… Обман. Обманывать – betr;gen. Ложь у немцев False. А лгать – lie (понятно, что не только).
У англичан cheating. Если – обман (мошенничество). Обманывать – deceive, deceive, cheat… А жулик у них rogue. Всё это, конечно, вариативно. Мы – об «обманах» и разного рода «введениях в заблуждение».
Мираж, марево, призрак, фантом… Первое и четвёртое – не совсем наши. Пришлые.
Ага! Bild (нем.) – картина. Trug-bild. Словослияние.
«Вика», кстати, подтверждает мнение Леонтьева (хотя сам Алексей Алексеевич заслуживает доверия, по крайней мере, не меньшего):

[Для русского языка словослияние не характерно. Многие из слов, полученных словослиянием, жаргонные (хрущоба = хрущёвка + трущоба – кивок в сторону простоты и тесноты такого жилья, руглиш = русский + English – язык специалистов и эмигрантов, когда английские слова соединяются русской грамматикой). Одно из немногих, которые прошли в основной словарь,— лошак = лошадь + ишак. Намного больше заимствованных слов, которые в оригинале получены словослиянием – мопед (из шведского), смог, Брексит (из английского).
Словослияние очень развито в речи маленьких детей. Корней Чуковский в книге «От двух до пяти» приводит пример словослияний (слов-гибридов, как он их называет), придуманных детьми: блистенькая (блестящая + чистенькая), волосетка (сетка для волос), безумительно (безумно + изумительно), переводинки (переводные картинки), жукашечка (жук + букашечка), паукан (паук + таракан), кучело (куча + чучело), морякорь (морской якорь), пустылка (пустая бутылка).]

Fata Morgana. Между прочим, «гугл» в немецких «миражах» именно эту конструкцию ставит на первое место. А Trugbild идёт вторым.

Фата-моргана (итал. fata Morgana) – редко встречающееся сложное оптическое явление в атмосфере, состоящее из нескольких форм миражей, при котором отдалённые объекты видны многократно и с разнообразными искажениями. Своё название получило в честь волшебницы – персонажа английских легенд Феи Моргана.

Мираж…
В латинском – impatiens (?)…
Не понял!? – То ж – «нетерпеливость». Или: «стремительность» (в противоположность patiens – страданиям). Даже в нашем (беларус.) запечатлелось: iмпэтны – темпераментный. Может быть, в латинке мираж всё-таки что-то вроде oculorum mendacium, falsa species, imago vana? Где mendacium – просто враньё.
И мы про мираж вовсе не к тому, чтобы отождествить его с Чудом. Просто в английском, французском, итальянском и испанском они перекликаются. Не более того. Но и не менее. Ибо определённое родство самих феноменов наличествует.
А посему, в духе «трансцендентальных» определений, следует их разделить:
чудо – не мираж!
Не мистификация. Чудо «причастно» Тайне. Чудо мистично. Но подлинно мистичное (мистическое?) не есть продукт мистификации. Не есть надувательство.
Вот сказал: «мистичное-мистическое» – и смекаю… А в чём различие?! Здесь не скинешь к аналогии с «материальным-материалистическим» («идеальным-идеалистическим»). Хотя… Но в случае с Тайной возможно различение тайного и таинственного. Те же «секретные общества» называют и «тайными». Компрометируя «мою» истовую Тайну.
Пожалуй, сама Тайна настолько глубока и непостижима, что какие-то её манифестации не лучше ли величать «таинственными»? С одной стороны, допуская возможность неистовости (собственного заблуждения), с другой – отсекая претенциозную «секретность». Впрочем, ты их («сектантов-секретантов») в дверь, они – в окно.
Часто упоминаю «истовое». А ведь истовый – «надлежащий, такой, каким следует быть; совершаемый с большим рвением, крайне усердно, по всем правилам». То есть – правильный, общепринятый, предписанный… Да ещё – «с усердием». Гмм… Тут, мне – точно многое не даспадобы.
Во-первых, правильность (при всём к ней уважении) – не истинность. «Правильность» – часто меньшее из зол. Если не переусердствовать. Во рвении. Правильность – конструкция, позволяющая нам хоть как-то устроиться в зыбком «мире лжи». Она сама – из этого «мира». Сама – его модификация. И назначение её – в сдерживании, упорядочивании прочих «лжей» (заблуждений, вранья и т.п.). Не более того!
Во-вторых… «По всем правилам» – уж не чрезмерность ли!? Не получается ли – «исключительно по правилам»?! Механизм. Матрица. Неужели, «ум, стоящий в сердце», вытесняет из него всё прочее?!  Не то, чтобы самую Тайну (ибо сама она – запредельна), но даже прикосновение к ней.
Тогда «истовость» и Тайна (а значит и Чудо) – «вещи» не совместимые. Или, если вспомнить об инобытийности самое Тайны (её основания?) – не больно согласуемые.
В христианской традиции сие место отсылает нас (в частности) к посланию апостола Павла. К Римлянам. Глава 7.

[1Разве вы не знаете, братия (ибо говорю знающим закон), что закон имеет власть над человеком, пока он жив?
2Замужняя женщина привязана законом к живому мужу; а если умрет муж, она освобождается от закона замужества.
3Посему, если при живом муже выйдет за другого, называется прелюбодейцею; если же умрет муж, она свободна от закона, и не будет прелюбодейцею, выйдя за другого мужа.
4Так и вы, братия мои, умерли для закона телом Христовым, чтобы принадлежать другому, Воскресшему из мертвых, да приносим плод Богу.
5Ибо, когда мы жили по плоти, тогда страсти греховные, обнаруживаемые законом, действовали в членах наших, чтобы приносить плод смерти; 6но ныне, умерши для закона, которым были связаны, мы освободились от него, чтобы нам служить Богу в обновлении духа, а не по ветхой букве.
7Что же скажем? Неужели от закона грех? Никак. Но я не иначе узнал грех, как посредством закона. Ибо я не понимал бы и пожелания, если бы закон не говорил: не пожелай.
8Но грех, взяв повод от заповеди, произвел во мне всякое пожелание: ибо без закона грех мертв.
9Я жил некогда без закона; но когда пришла заповедь, то грех ожил, 10а я умер; и таким образом заповедь, данная для жизни, послужила мне к смерти, 11потому что грех, взяв повод от заповеди, обольстил меня и умертвил ею.
12Посему закон свят, и заповедь свята и праведна и добра.
13Итак, неужели доброе сделалось мне смертоносным? Никак; но грех, оказывающийся грехом потому, что посредством доброго причиняет мне смерть, так что грех становится крайне грешен посредством заповеди.
14Ибо мы знаем, что закон духовен, а я плотян, продан греху.
15Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю.
16Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр, 17а потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех.
18Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу.
19Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю.
20Если же делаю то', чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех.
21Итак я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое.
22Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием; 23но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих.
24Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти?
25Благодарю Бога моего Иисусом Христом, Господом нашим. Итак тот же самый я умом моим служу закону Божию, а плотию закону греха.]

No comments! Ибо, как со мною часто бывает, могу наговорить лишнего.
«Секретничаю»!? Не без этого… У «секретности» – тьма личин. В том числе – почти безвинных.
Но что имею в виду именно я, когда сопровождаю Тайну «истовостью»? Только ли противность «неистовству» (буйству, ярости)?!
Я-то трактовал «истовое» несколько иначе, а именно как настоящее. Подлинное. То, что как раз соразмерно истинности, а не правильности. Правильность – искусственна. Во многом, если не во всём. Истинность же…В истинности встречаются естественное и… Сверхъестественное. Посюстороннее и запредельное. Истинность вещи, существа, человека – определяется их пребыванием в Истине. В «просвете бытия». На границе Света и Тьмы.

Сумерки, сумерки вешние,
Хладные волны у ног,
В сердце – надежды нездешние,
Волны бегут на песок.
Отзвуки, песня далёкая,
Но различить – не могу.
Плачет душа одинокая
Там, на другом берегу.
Тайна ль моя совершается,
Ты ли зовёшь вдалеке?
Лодка ныряет, качается,
Что-то бежит по реке.
В сердце – надежды нездешние,
Кто-то навстречу – бегу...
Отблески, сумерки вешние,
Клики на том берегу.

О чём это (у А.Б.)?
«Ты» – конечно, София, в её гностической двойственности. Тема, которой у поэта посвящена не одна сотня стихов. Пусть…
Но! – Тайна… Совершается. Моя! – Что в этом «моя»? Мы же договорились, насколько возможно отвязать Тайну от «секретности».
Тайна не просто совершается, но с-вершается, вершится. Это свершение и есть Чудо. И я в этом свершаюсь. Происхожу. Как личность. Которая к обезьяне (или чему ещё там) отношения уже не имеет.
Чудо Любви. Чудо Творчества (со-творения). В Истине и Красоте. Тайна! Непостижимое. Невероятное. Невозможное!

Признак истинного чуда
В час полночной темноты –
Мглистый мрак и камней груда,
В них горишь алмазом ты.
А сама – за мглой речною
Направляешь горный бег
Ты, лазурью золотою
Просиявшая навек.

А потом я снова возвращаюсь в мир банальной обезьяны. Увы! Чудо быстротечно. Неуловимо.  Остаётся только ожог. Или никому незаметная печать-ладанка.
Восторг и ужас. Трепет! Да – Страх. Но не боязнь… Не имитация Настоящего в пространстве лжи и секретности.
А и mirror как-то с horror (латин.) вяжется. С ужасом…Horruit (латин.) – трепет, дрожь.

Чудо…
Wunder. А wund у «них» – раненый, стёртый в кровь, воспалённый. Забавно… Если увидеть в чуде рану. Или – кровь. Или – огонь…
Может и я про «ожог» случайно зацепил.

Жарки зимние туманы –
Свод небесный весь в крови.
Я иду в иные страны
Тайнодейственной любви.

И у Блока такого… Не пе-ре-брать!

Signum. «Латинка». Significatio – значение. Хотя «значить» там medium. А для «знака» – масса вариаций. Вплоть до signal. А Медиум – оно, конечно, интересно. Но…
Так и «важный» в латинском magna. К магии, вроде как. А магия с Чудом – рука об  руку ходят. Да: «огонь» – ignis. Это – слегка к signum, к «ожогу» что ли. К «метке».
Ба! Чудо-то – Знамение! Сигнал-символ. Что в самом феномене едва ли не наиважнейшее. Мимо чего, кстати, проскакивают практически все ниспровергатели чудесного. А латинское signum для выделения этого момента годится как нельзя лучше.
Раз пошла такая «пьянка», к месту будет оговориться по части жёсткого противопоставления естественного (природного) и сверхъестественного. Чудо не столько знаменует «вмешательство» последнего в ход естества, сколько выражает их совпадение.
Но не протаскиваем ли мы, таким образом, некое подобие усечённого пантеизма? Тем более что в наши планы входит утверждение тезиса: «всё есть чудо». Потому здесь потребуется особая аккуратность. Но пока отдадим дань уважения ещё одному имени.

Диво. Из наших аналогов (синонимов?) Чуда.

«Явись, моё дивное диво!
Быть светлым меня научи!
Вздымается конская грива...
За ветром взывают мечи...»

От «дива» и удивление. А в нём, по одной из версий – начало философии.
Чудо…
Чудное (с двумя вариантами ударения). Чудесное. Чудовищное.
Можно и «чудаковатое», но оно весьма близко «чудному».
А прямо от дива – только дивное. «Удивительное» – уже производно. Хотя и «те» (к чуду) – через «чудеса» (умножение), «чудовище» (оборотничество) и «чудака» (остранение). Разве что от «чудища» ничего такого не образуется. Если не допустить к нему чудное (в отличие от чудного)
А «дивное» всё-таки само предполагает «удивление». И что от чего – ещё вопрос! И удивление как-то опресняет, смазывает… Тайну!
Отчего? – Не знаю. Может быть, оно (У) излишне позитивно. Да. Из него вырастает восхищение. Что замечательно! Но вырастает не в последнюю очередь за счёт апофатической глубины и драматизма.
На украинском «дивлюся» и вовсе «смотрю». Почти банально!
Странное – не обязательно чудесное. А странное способно удивить. Тогда и Тайна – не причём (почти). Но мы это уже допускали.
А вот за «изумлением» апофатическое «проглядывает».

Подзабыли о Фасмере («тьфу» на него, ибо затёрся-примелькался – однако…):

[чудо мн. чудеса;, чудесный, чудесить, чуднОй, чудный, укр. чудо, мн. чудеса, блр. чудо, др.-русск., ст.-слав. чоудо, род. п. чоудесе ;;;;;, ;;;;; (Клоц., Супр.), болг. чу;до, сербохорв. чудо, мн. чуда, чуд;са – то же, словен. ;;do, род. п. ;;desa, ;;dа «чудо», слвц. ;ud, польск. cud, в.-луж. ;w;dо «чудо» (вероятно, с экспрессивной дифтонгизацией). Древняя основа на -еs-; предполагают связь по чередованию гласных и родство с греч. ;;;;; «слава, честь», разноступенная основа, как греч. ;;;;;; : ;;;;;; сюда же греч. ;;;;;; «славный». Кроме того, сближают также с др.-инд. ;;-k;ti; ж. «умысел», kav;; м. «учитель, мудрец»; см. Бецценбергер, ВВ 27, 145; Траутман, GGA, 1911, 247; ВSW 132; И. Шмидт, Pluralb. 147; Мейе, ;t. 357; Бернекер I, 161. Сюда же чую, чуять, чуть, куде;сник (см.). Позднецслав. штоудо «чудо», польск. сud – то же испытали влияние начала слова чужой и близких (см.), и это цслав. слово нельзя сравнивать с греч. ;;;;; «поднимаю», нем. staunen «изумлять(ся)», вопреки Бернекеру (IF 10, 155; см. Брандт, РФВ 25, 29). См. также юдо.]

Чудо (истовое!) всегда штучно, неповторимо. И такой формой, как «закон», его не уловить. И с помощью эксперимента – не препарировать.
В некотором роде всё действительное чудесно. Ибо – уникально. Если не зацикливаться на «абстрагировании». Уникально и Всеобщее (!) Гегеля – через снятие абстрактного в «конкретно-спекулятивном».
Чудо – оксюморон. Действительность невозможного (касались двумя страницами выше).
Чудо чуждо рассудку. К чуду лепится чуть (чутьё).

(17.02)

Чудо чуждо рассудку. К чуду лепится чуть.
Рокот миров – не в шутку. Шорох пределов – в жуть!
Чудищ рогатых крылья. Трепет небесных сфер.
Строятся эскадрильи. Ветер уснул в листве.
В сердце безмерно чутком, в царствах кромешных сил
жемчуги-промежутки кто-то копьём пронзил.

Аки светила на тверди. А «рогатые чудища» – то ли драконы мифические, то ли от «жулика-прохвоста» англицкого образованные. От rogue.
А у хохлов (выбачайце! – у украинцев) «жулик» – шахрай. И фамилия такая нередко встречается! Ни на кого не намекаю. В том числе – на Сергея Михайловича. «Потомственного казака». Крупного политика и учёного. А главное – юриста! Юристы ведь жуликами быть не могут. В отличие от политиков. Или я их (первых) недооцениваю!?
А промежутки вообще-то пронизывают. Жемчугом. Нитью.

А о Чуде упоминают не только поэты. О нём и пространные опусы слагаются.
Вот сказал: «пространные» – и снова тянет в «бисер» поиграть. Пространные – вроде как «объёмные». «Ём» колыхнулся. ЕМь, ТЕМь, Тайна. Как и в «окоёме». Но там – край, предел. А в «объёме» – скорее, охват. Улов.
Время-Пространство…
А «пространные» (ежели опусы) не обязательно и глубокие. Могут быть и пустопорожними. Вот как у меня, к примеру. Ниии… Я – хитрый! Я ведь как бы и ёрничаю, а как бы и всерьёз. И искренне, и скрытничаю. И «за грудки» взять норовлю, и всё с ухмылочками-оговорочками. Так тема ж такая! Ускользающая. И хочется, и колется…
Про-странные. Оно ведь и «странностью» дышит. Да – Оговаривался уже:  Что странное – не обязательно чудесное. Но ведь и намекал, что чудесно, в принципе, всё. По крайней мере, всё действительное. Всё, что «есть для себя». А значит, в «обращении». Личность таки!
А в Истине – единство бытия для себя и для другого. Совмещение двух планов. Чудо!
Двух «планов» – двух «действительностей». А и одной действительности без чуда просто нет…
Лосев. Лосев…Не отпускает! Коль о чуде, да о символе – мимо него никак не проскочить.

Тени сизые смесились,
Цвет поблекнул, звук уснул –
Жизнь, движенье разрешились
В сумрак зыбкий, в дальный гул...
Мотылька полёт незримый
Слышен в воздухе ночном...
Час тоски невыразимой!..
Всё во мне, и я во всем!..
Сумрак тихий, сумрак сонный,
Лейся в глубь моей души,
Тихий, тёмный, благовонный,
Всё залей и утиши.
Чувства мглой самозабвенья
Переполни через край!..
Дай вкусить уничтоженья,
С миром дремлющим смешай!

А вспомнил это (Тютчева) – и «думаю себе». И к чему теперь здесь Лосев?! Не в смысле никчемности, вестимо. Лосев – глыба! А в смысле выразительности. Чудо и академизм (самый что ни наесть обстоятельный и изощрённый) – шарахаются друг от друга, как чёрт от ладана, или – как шахрай от совести…
Так Алексей Фёдорович на меня и обидеться может! Нет. Лосев – иное. Лосев – не просто академизм. Его философия имени – настоящая магия. Где абсолютная диалектика есть абсолютная мифология.
Но Фёдор Иванович-то – каков! А!? И таких жемчугов у него – не одна пригоршня будет.

Во всесмешении, в зыбком сумраке и дальнем гуле слышен незримый (!) полёт (!) мотылька (!). Мотылёк-молоточек…
И всё это сумрачно тихо-сонное, дрЕМлющее заливает глубины души. Через край (окоём). До самозабвения!
Ух!
Нет! Лосева надо чуток придержать. Там ведь – формулы! Чекан.
У моего философа, конечно, и стихи имеются. Не Тютчев (по этой части), но в «тему» неплохо бы и туда заглянуть. Но – придержим.

А «про-странное»… – Пра-странное. Пре-странное. Как «прафеномен». Как Лист Гёте… Или Данта. – В про-сверке Бытия Хайдеггера. Но тут – не до «академизмов».
Ну, а то, что мы всуе называем «пространством», ведёт себя куда как менее странно, чем ВрЕМя.
И дабы «придержанный» А.Ф.Л. не шибко на меня серчал, «вклею» отменное (на мой вкус) вступление В.И.Ковалёва к статье «Мимолётности чуда. Соразмышления с А.Ф.Лосевым», опубликованной в альманахе «Записки русской академической группы в США» (т. XXY. New York, 1992-93).

[Среди сует и сутолоки мелькающих дней, посреди беспрестанного кружения в вихре повседневных забот случается изредка такой ускользающий миг, когда внезапно отстраняешься от всего, перестаёшь узнавать и признавать обычно-привычное обстояние вещей и положений. Каждый может вспомнить, как в голову вдруг приходила дикая, беспричинная мысль: что я? где я? почему эта женщина называет себя моей женой? Как может все это быть и зачем? Предметы становятся какими-то прозрачными, и кажется, вот-вот шагнёшь сквозь них и сольёшься с их таинственной изнанкой... Но это – всего лишь мимолётности, тончайшие грани сознания, сверкнувшие и тут же угасшие. Восстанавливается прежнее зрение, повинующееся здравому рассудку, и удивление проходит так же быстро, как приходит, почти не оставляя отметин в памяти.
Что это? Чем объяснить такие спонтанные, застающие нас врасплох кардинальные перемены фокуса зрения на мир и на себя? И что такое само это состояние, при котором происходит полная переполюсовка всех жизненных значений и смыслов?
Конечно, есть масса ответов на поставленные вопросы, ответов, даваемых самыми различными сферами и уровнями человеческого знания, от научного до мистико-религиозного. Каждый из ответов имеет свои достоинства, которых, естественно, недостает другим решениям, но именно достоинства их плавно переходят в один общий им недостаток – все они исключают друг друга, живут рассыпанно один подле другого, как бисер, соскользнувший с нити. Надо искать нить, надо нанизывать на нее жемчужины.]

А «вклеил», отчасти, из-за последних строк. «Саданувших» в мой апошнiй (позавчерашний) вершык.

Заглянул в один из своих «лосевских архивов». Думал в стихах Мастера покопаться – кое-что присмотреть, а наткнулся на это

Тень несозданных созданий
Колыхается во сне,
Словно лопасти латаний
На эмалевой стене.
Фиолетовые руки
На эмалевой стене
Полусонно чертят звуки
В звонко-звучной тишине.
И прозрачные киоски,
В звонко-звучной тишине,
Вырастают словно блёстки,
При лазоревой луне.
Всходит месяц обнажённый
При лазоревой луне...
Звуки реют полусонно,
Звуки ластятся ко мне.
Тайны созданных созданий
С лаской ластятся ко мне,
И трепещет тень латаний
На эмалевой стене.

«Творчество» В.Я.Брюсова (1895). «Хрестоматийное» (о стихе) – как отмечают.
Вот не люблю я Валерия Яковлевича. Вернее – многое у него не люблю. «Классик символизма»! Куда нам-сирым…
Так, может, я предвзят?! – А с какого-такого? Он мне на ногу не ступал…
Но, как, скажете, к этому («Творчеству») относиться!? А перечитайте (ещё раз) «Тени сизые смесились…»!
Если ты взялся писать пародию на шедевр (почему бы и нет!? – хотя я предпочитаю отклики), будь добр: держи марку! Уровень. Хотя бы «прыблiзна». Не можешь!? Остынь!
Блок ведь тоже многим «от Тютчева» роптал. Так оно (Блоково), где и не дотягивало, не пустышкой свистело.

(19.02)

А откуда я это «хрестоматийное» выхватил? Мало ли чего у меня в «лосевское» залетало!
А из учебного пособия В. П. Крючкова («Русская поэзия XX века» / В.П. Крючков. – Саратов: ОАО «Изд-во Лицей», 2002, ч.1, 269 с.). Из главы «Русский символизм». Там ещё конкретизация (к названию всего пособия) наличествует: «Очерки поэтики. Анализ текстов».
Ничего против автора не имею. И пособие, как пособие. Никаких восторгов в отношении того же В.Б. и его коллег по цеху В.К. не выказывает (и правильно делает!). Но что-то мне в этом разделе его опуса не «кажется». Неужели Брюсов виноват!? Вернее, моя к нему «нелюбовь».
Пробежал глазами всю главу. Даже только главку из неё – «Русский символизм как литературное течение». Ничего удручающего. Всё на месте. И общие характеристики. И касательно «старших» и «младших». Тем более что сие не капитальный труд, а токмо пособие. В помощь студиозусам.
Значит, кольнуло именно это. «Брюсово». И именно на фоне надысь поднятого из Тютчева.

[«На рубеже ХIХ–ХХ веков европейская цивилизация переживала кризис и в социальной, и в духовной сферах. В это время был подвергнут сомнению позитивизм – положительные науки с их достоверными фактами, точными понятиями, научными выводами и законами. Положительное, позитивное знание было объявлено грубым, недостаточно тонким инструментом познания сущности бытия. Возрос интерес к иррациональному, таинственному, мистическому, подсознательному».]

– Нормально. О социально-исторической подоплеке «мистического содержания» той поэтики. Fin de si;cle. И «философические» опоры: Фрейд, Ницше, Бергсон…
И Зинаиду Николаевну, с её «рембо рядом не стояло» (шучу!) – в строку.

Страшное, грубое, липкое, грязное,
Жёстко тупое, всегда безобразное,
Медленно рвущее, мелко-нечестное,
Скользкое, стыдное, низкое, тесное,
Явно-довольное, тайно-блудливое,
Плоско-смешное и тошно-трусливое,
Вязко, болотно и тинно застойное,
Жизни и смерти равно недостойное,
Рабское, хамское, гнойное, чёрное,
Изредка серое, в сером упорное,
Вечно лежачее, дьявольски косное,
Глупое, сохлое, сонное, злостное,
Трупно-холодное, жалко ничтожное,
Непереносное, ложное, ложное!
Но жалоб не надо; что радости в плаче,
Мы знаем, мы знаем: всё будет иначе.

– Это к основному конфликту их произведений: «здешнего» и «нездешнего», реального и вымышленного (В.К. – не Гегель, и потому вопросов по поводу возможного различения «реального» и «действительного» у меня к нему нет)…

[«В литературоведении, говоря о символизме, отмечают его романтическую природу. И для романтиков, и для символистов характерно стремление уйти от грубого и пошлого мира в мир мечты, экзотики; характерна внутренняя напряжённость, взволнованность; настроения и чувства преобладают над разумом и волей. Вот почему «здешней» жизни поэты-символисты дают определения почти всегда отрицательные…»]

Касательно упомянутого «возможного различения» недурно было бы поиграться с приведенным В.К. определением К. Бальмонта: «Реалисты всегда являются простыми наблюдателями, символисты – всегда мыслители». С определением я почти согласен. Вопрос в том, о каких «символистах» идёт речь.
О самом «символе»…

[В. Брюсов писал: «Где нет тайности в чувстве, нет искусства. Для кого все в мире просто, понятно, постижимо, тот не может быть художником» («Ключи тайн»). Ключом же к тайне является символ.
В отличие от предшественников – реалистов – символисты отказались от слов в их прямых значениях, то есть, говоря словами З. Гиппиус, от слов «здешних», и обратились к лексике отвлечённой, «нездешней» – к символам. Одной из особенностей поэзии символистов является интерес к мистическому содержанию слов. «Символика говорит исполненным намёков и недомолвок, неясным голосом сирены или глухим голосом сибиллы, вызывающим предчувствие» (К. Бальмонт «Элементарные слова о символической поэзии», 1900).
Символы призваны помочь проникнуть в суть скрытых явлений, проникнуть из мира бытового в мир бытийный. По определению Вяч. Иванова, символы – это «знаки иной действительности». Символ увеличивает, расширяет смысл каждого слова, всего текста. Символ у символистов – не отражение, а знак иной действительности, он связывает земное, эмпирическое с мирами трансцендентными, с глубинами духа и души, с вечным. Символ многосмыслен, неопределенен и потому теснее связан с областью тайного.
У символа же значений всегда много, мы улавливаем только некоторые из них. Вяч. Иванов писал о том, что символ не только «многолик и многозначен», но еще и «всегда тёмен в последней глубине». То есть сколько бы значений символического слова мы ни называли, в нём остается ещё что-то, быть может, самое существенное.]

Понятно, что такой «символ» –  не совсем (а то и…) символ Лосева. Так поэзия и не философия же…

[С многозначностью, неопределённостью символа у символистов связаны и особенности художественного образа. Живописный образ в символистской поэзии отодвигается на второй план, как и прямое значение слова. Образ у символистов почти отсутствует как зрительная реальность. Образ часто окутан мистической дымкой, его контуры и границы стираются. В один музыкальный аккорд, как правило, сливаются грустно-щемящий предмет, реальность и «нереальная» мечта, настроение.
Символистам важны не столько слова, сколько музыка слов. Музыкальность – это важнейший принцип символистов, отсюда стремление к музыкальности, гармонии. Категория музыки вторая по значимости (после символа) в эстетической и поэтической практике символизма.]

Вот тут и является, во всей красе музыкальности, «хрестоматийное»

[«в «техническом» значении «музыка» для символистов – это принцип организации стиха, это пронизанная звуковыми и ритмическими сочетаниями словесная фактура стиха, то есть максимальное использование музыкальных композиционных принципов в поэзии. Стихотворения символистов порой строятся как завораживающий поток словесно-музыкальных созвучий и перекличек. В. Брюсов: «Цель символизма – рядом сопоставленных образов как бы загипнотизировать читателя, вызвать в нём известное настроение» («Русские символисты»). Отсюда частые повторы слов и целых строк, развитие, варьирование заявленных в стихотворении мотивов. Хрестоматийно известным стало стихотворение В. Брюсова «Творчество».]

Понятно, что «маллармизм» (у Брюсова). Потоки созвучий и перекличек, повторы, повторы, повторы… Надо бы самого Стефана рядом поставить. Для сравнения. Но у меня-то рядом всплыл Фёдор Иванович. И на фоне «всплывшего» явилось убожество «хрестоматийного». Хоть поэтическое, хоть музыкальное…
А таки и самого основоположника наладим (С.М.). «Звонарь». В переводе Р. М. Дубровкина

Очнулся колокол, и ветер чуть колышет
Лаванду и чабрец в рассветном холодке,
И молится дитя, и день покоем дышит,
А наверху звонарь – с верёвкою в руке.

Он ждёт, пока последний круг опишет
Ослепший гомон птиц, в безвыходной тоске
Латинские стихи бормочет и не слышит,
Как чуден благовест плывущий вдалеке.

Вот так и я всю ночь во славу Идеала
С молитвою звонил во все колокола,
И неотзывная раскалывалась мгла,

И стая прошлых бед покоя не давала...
Но верь мне, Люцифер, я силы соберу
И на верёвке той повешусь поутру.

И «Лебедь» (Волошин М.)

Могучий, девственный, в красе извивных линий,
Безумием крыла ужель не разорвёт
Он озеро мечты, где скрыл узорный иней
Полётов скованных прозрачно-синий лёд.

И Лебедь прежних дней, в порыве гордой муки,
Он знает, что ему не взвиться, не запеть:
Не создал в песне он страны, чтоб улететь,
Когда придёт зима в сиянье белой скуки.

Он шеей отряхнёт смертельное бессилье,
Которым вольного теперь неволит даль,
Но не позор земли, что приморозил крылья.

Он скован белизной земного одеянья
И стынет в гордых снах ненужного изгнанья,
Окутанный в надменную печаль.

Знамо – переводы. Но… «Хрестоматийность» (в добром смысле) – налицо. Как и музыкальность. Без «выпендрёжа» с натужными повторами. Причём, дело не в самих повторах, а в их натужности.
А по В.К…. Я не заметил заявленного «анализа». С задействованием, в частности, «сравнительного метода».
Короче, виноват вынырнувший Тютчев. В моём случае.

(20.02.2020)

Чудо – Личность.  Можно и наоборот: Личность – Чудо.
Ибо и то, и другое – Единство тождества и различия… Стоп! Так это же – «усечённая формула» Эйдоса. Осталось лишь договорить-дополнить: «движения и покоя». Единство различённого тождества и подвижного покоя.
Ниии… Так не пойдёт! Вернее, этого – мало. Слишком абстрактно. Слишком не духовно, не телесно, не «энергийно». Но… Главное («стержень») схвачено.
Можно подключить и знаменитое о «нераздельности и неслиянности». Нетварного и тварного (о «природах»). Или, по аналогии, о двух «действительностях». А и в одной, самой «традиционной» действительности, выражаемой формулой: «единство сущности и явления» – та же «схема». Оно же (эта же «традиционная») – единство бытия в себе и бытия в ином. Оно же – бытие для себя.
А в чём различие? – Мы о «нераздельности-неслиянности» в случае: a) с «природами»; b) с «действительностями». Различие – в масштабе чудесного. А не только в «парадигмах» (религиозно-богословской или философской). Самое слово «действительность» указывает на энергийность именуемого феномена.
Английское actuality – от «act». «Действие».
В др.-греч. ;;;;;;;; – действие, деятельность, сила, мощь

[Термин «энергия» происходит от греческого слова ;;;;;;;;, которое впервые появилось в работах Аристотеля и обозначало действие или действительность (то есть действительное осуществление действия в противоположность его возможности). Это слово, в свою очередь, произошло от греческого ;;;;; («эргон») – «работа». Праиндоевропейский корень werg обозначал работу или деятельность (ср. англ. work, нем. Werk) и в виде ;;;/;;;; присутствует в таких греческих словах, как оргия или теургия и т.п.]

В опусе о Двойнике к этому корню мы даже варга-варгра подтягивали.
Энергия…«В начале было…» – слегка к Гёте («Фауст»).
Чудо, слово, символ – природа их энергийна. И даже… Как бы тут сказать?! – «Синергийна»? «Со-энергийна»? – Чтобы выразить существо встречи-перехода-превращения. Нисходящего с восходящим. А в «точке сборки» – один шаг от «чудесного» до «чудовищного», от любви до ненависти.
Смещая акцент в категории действительность с сущности (и как-то «природы») на энергию, можно снять и «нежелательность» (если таковая имеет место быть) пантеизма.
Наконец-то (в полночь с 21 на 22.02) поднял стихи Лосева. 42-43 года. Где-то могут быть и другие. Пару раз перечитывал раньше. С одной стороны, мягко говоря, не впечатлили (так меня не «впечатляют» – стихами – ни философ-мистик В.С.Соловьёв, ни светочи русского символизма пииты Брюсов и Бальмонт). Но… Что-то в них – лосевских – есть. Не чудесное, так странное. С учётом того, что «всё есть чудо, но…».
А прежде – о вчерашнем. На кафедре пересёкся с дядей Мишей (М.А.С.). Как обычно (его инициатива) перекинулись о поэзии. Одна беда (вернее две): он плохо слышит, я плохо помню.
А вспомнил он сначала четыре строки из какого-то вирша Василия Фёдорова. О даче. Где что-то слезу вышибает. Там (в стихе) не «вышибает», а вроде как «высекает» (ис-сечёт, ис-течёт). Не записал, и вылетело! Какое-то «ис-сечение» было точно. Что само по себе странно. Ибо ис-секают (высекают) скорее огонь. А тут… А если – горячую!? А горючую-жгучую!?! Я – про слезу.
Но сам М.А. заострял на другом. На том, что у него, при читке фёдоровского,  слеза не «ис-секалась». Хотя там было про дачу. А свою дачу дядя Миша любит. Мабыть и не до слезы. Но… А пока не отыщу это у самого Фёдорова (а попробуй – аки иголку! – по намёку только), не разберусь. В любом случае, истовой встречи у М.А. при том чтении не случилось. Чуда не произошло. В чём ничего странного нет. При чтении одного и того же (самого шедеврального) текста встреча эта то случается, то – никак! Дело ведь не в одном тексте… Но – поищу. Покопаюсь в писаниях Василия Дмитриевича. Хотя и не обещаю найти.
На том у нас с дядей Мишей не пресеклось (ага! – запало: с «ис-сечением»), и он притянул (к «слезе») ещё какого-то московского профессора. Витию и философа. Кого? – Так сам М.А. (а память у него – завидки берут!) подзабыл. А по тексту… Какой-то сон. Где автору (профессору тому) снится мама. И вот это, как мне показалось, ибо толком оговорить времени у нас не было, из М.А. слезу-таки вышибало. Оговорюсь: «вышибать» и «ис-секать» – нечто разное. Первое – грубо (дубиной) второе – чуть деликатнее (секирой). Утончённее. Но – полагаю – не смазливо.
Так что за профессор такой?! «Эм-гэ-ушный». Я прикинул было, что Арсений Николаевич. «СМОГист» наш – Чанышев-Прохожий.
Допустимо. Хотя – мало ли их там виршеплётствовало. В университетских «подпольях».
К полуночи глянул-листнул и Арсения. Пока подобного (в слезу) не нашёл. Стихов то у него помене, нежели у Фёдорова будет. И если что, отыщется легче. Да вот только Чанышев родителей своих (обоих!) не... И «дедушку»-отца. Попа-обновленца Никитина. Не любимого и не любящего, холодного, как лёд.…
– Да заметил я это (Никитин) в своё время. Заметил…
И матушку, вечно преследовавшую куда-то сбегавшего мужа, так и не «признавшего», не приласкавшего ни разу разнесчастного сына-«внука». Нерадостное детство было у Арсения Николаевича. Совсем не чудесное. Читайте «записки лоха». Да и стихи… И с жёнами ему не везло.
И представить отстихиаренный, иссекающий слезу у читателя сон профессора-агностика Чанышева, да ещё «с мамой» – не просто. Хотя…
Но по свежаку, с наскока – не нашёл. А своё неказисто-косноязычное – к пииту Прохожему, «на чёрта похожему» – приткну.

«Арсению Чанышеву. Между нами, философами…»

Вы – известный философ. Не классик, но всё же.
Я – скорее любитель. Заштатный доцент.
Не вчера я заметил: мы в чём-то похожи.
Хоть различий, конечно, и больший процент.
Вас давно уже нет. Девять лет, как почили.
Я как будто бы жив. Только небо – копчу.
Мы одною «отравою» сердце лечили,
Не желая зазря обращаться к врачу.
Даже мой псевдоним вдруг откликнулся в Вашем.
Впрочем, оный у Вас был отнюдь не один.
От Победы – к беде. От находки – к пропаже.
И уже не понять, кто кому господин.
Ваши браки, в которых ни грана удачи.
От желания просто кому-то помочь.
Ровно пять. И моих столько ж будет «безбрачий».
Всё похоже. Хотя далеко не точь в точь.
Вы – скорее, агностик. А я… Уж не знаю:
С Богом я, аль без Бога по свету брожу.
Всякий раз, к своему приближаясь Синаю,
Ощущаю, что вновь предаюсь миражу.
Слишком много различий. И – как же похоже!
Ваше «Не» к Бытию. Мой к себе «оборот».
Вы – Никитин, Михайлов и, чаще, Прохожий.
Я – такой же бродяга, бездомный юрод.
(26.03.2014)

И к Лосеву его коллега, поэт-профессор, симпатий не питал, предпочитая в философии свободную от всякого символизма (и, упаси Бог! – мифологии) потенцию чистой критики. А в своём единственно самобытном философском опусе выводил Бытие из Небытия. Так и здесь: тайна-чудо! Но… Без восторга и даже без удивления. Скорее – с возмущением-протестом: Ну, скажите кому и зачем это нужно…
А ведь оба – логики! Но… Не будем забывать: Лосев – диалектик. Предельный! Потому и символист. А может и наоборот (в смысле «что из чего»).
Стихи…
У Чанышева они, по-своему, весьма недурны. А уж, что умны и полны иронии (сарказма?)!.. Не случайно для себя поэзию он ставил прежде философии. Но… Ладно с этой «унылостью-безнадежностью». Сам ведь порой со «стоиками» заигрываю. – Только тайны в них (чанышевских) не ощущается. Истовой. Излишне рационалистичны. Излишне, но не предельно. В пределе-то всё и с-вершается. А Чанышеву оное либо недоступно, либо боязно. А «боязнь» – не трепет! Потому и чуда не происходит. По-гамбургскому если…

Мой стих, увы, не поэтичен.
То не поэзия – дневник.
И он к тому же не этичен...
Но всё же верю – не безлик!
(26 июня 1974)

Не пора ли, мой друг, не пора ли
Удалиться в надзвёздные дали?
Удавиться – и удалиться...
Может, кто-нибудь удивится:

«Вот не думали, не гадали,
Что уйдёт он в надзвёздные дали,
Что уйдёт он в космический холод...
Ах, как жаль! Он ещё был молод,

Он ещё подавал надежды...»
Будут строить догадки невежды
И отыскивать в сплетнях причины
Для моей малодушной кончины.

И, язык свой слюнявя тряпичный,
Скажут: «Это для нас не типично.
Мы строители. Мы пророки.
Перед нами открыты дороги.

Мы идём в лучезарные дали.
Наши руки лежат на штурвале...»
Ах, красавцы мои и крали,
Как случилось, что нас обокрали?
(25.05.63)

Кстати. Чем-то мне напомнило Володю Ковбасюка. Хорошо, умно… Но!

Стихи Лосева…
Стихи!
Нужны ли здесь оговорки? Тем более – предваряющие.
Выдающийся философ (при всём уважении к профессору Чанышеву, здесь они – в разных категориях). Философ Имени и – в «тему» – Чуда!
Что ещё?! – Философия Музыки. И музыка для Лосева – не просто хобби. Здесь он вполне на своей территории.
Но вот поэзия… И всё-таки!
Кавказский цикл. 18 стихотворений. Тайна и Чудо – в каждом. Вернее, в каждом – о них. А это («сами» и «о») – далеко не одно и то же.
Насколько – Поэзия?! Не знаю… Не моё! Я – о лосевских. Не «прошибает». Более того, поддавливает. Тяжеловесность чеканных эпитетов. Архаизмы… Угловато-строгие, похожие порой на бронтозавров. Плеоназмы.
Россыпь слов, повторяемых из текста в текст. Раздрания и рыдания. «Злы» и эмали.
Как будто «державинское». И точно – не пушкинское. А раз так, – неожиданно! – чем-то могло и Бродскому показаться.
Не знаю. Но что-то в этом есть. В этой сумрачной тяжеловесности, «в голубизне массивных дум». Неужели-таки – сама Тайна!? А не только навязчивое, часто прямое, упоминание о ней.

Грехопаденья злой набат,
В туманах зол страстные очи
И леденящий мира глад
В грехах седой вселенской Ночи
Являют зрящей грезе лик
Верховных таинств мирозданья:
Сего рушенья зрак велик
И солнцезрачен огнь рыданья;
Сих злоб полётных дыба круч
Взвихрит истомно глубь свидений;
Громоразрывен и могуч
Сей омрак горних риновений.
Но лава понятийных бед
Зелёной тишью зацветает,
И водопадных слав завет
Рекою мирной сребрно тает.
Пасутся мирные стада
В долине тихой, благодатной,
И мягко стелятся года
Счастливой жизни, беззакатной.
Ты спросишь, тайно осиян,
Зовомый гулом откровений,
Под Млетским спуском обуян
Бытийных заревом томлений:
Не заново ль вся красота,
Горений девственных первина?
Не заново ль твоя мечта,
О, Кайшаурская долина?

Уже перекатывание одного звука Тэ-Та из стиха (строки) в стих, в сочетании с раскатистыми «эрами» (Ра-Ру-Ры…) и ускользающе-зиящими «светозовами» Эс и Зэ – да простят меня иные «азы-буки» и звуки – инструментирует весь текст, придаёт ему особый колорит и зримую монументальность.
Без ложного пафоса!
Скупые метры, сдержанность эмоций, никакой иронии… Не знаю – но что-то есть. И не потому, что это сам Лосев. Не из желания только подсластить, сохранив «хороший тон» в случае с моим «не прошибает».
«Подчернил» как некоторые из «архаизмов», так иные «колоритки» и словобразования, так не характерные для русского сугубо грамматически  (см. А.А.Л.). «Солнцезрачное» и «громоразрывное» – в этом («Койшаурская долина»). А в иных…

– снеговершинные (жертвы), новозданный (эфир) – вслед «первозданным бытиям», надвременность (мглистая), премирные (муки, заклятья), белоснежно и всепобедно (ликует), богоявленная (истерия, тревога), страстнотерпная (мгла свободы, жизнь), суровоокое (сиянье), беловейный (зов), огненосный (сонм побед), всемирственное (благородство), беловейность, светоявленные (тайны), многобедственный (путь), предсуществованье, лицезрение, звонкоголосые (соловьи), широкошумный (внешний пир), умозрения, бытийнотворная (нервозность) – а также «бытийственный невроз», тайнозритель…

И это только «слитно-бездефисные». Не все равно редкие, но…
А «дефисных» – тьма!
Пройдём по самому пространному (36  катренов!) «У снегов Эльбруса»

– тёмно-бронзовая (мгла), коричнево-глубинная (даль), немотно-злобствующий (всхлип), юно-весенне-зрящая (боль), бледно-оранжевые (раздрания), бледно-струйная (печаль), сребро-дымно (кряж змеится), злобно-синяя (тьма), светло-тёмные (бури), тускло-буйные (клочья), златисто-блеклые (вершины), бездумно-сребренные (льдины), гневно-чёрные (главы), туманно-буйные (истуканы), люто-стремь (бытийных волн), яро-движье (космоса), лилово-дымные (хмури), эмально-жертвенные (чертоги), солнце-лиственные (дороги), пустынно-меркнущие (печали), загублено-тревожные (дали), ало-снежность, пухово-бархатные (снега), пустынно-льдистый (титан), мягко-мудрые (седины).

Ух! Похоже, ближе к концу Алексей Фёдорович чуть притомился, и поток «дефисных» перлов поиссяк. На десять последних катренов приходится только три «складушки».

Архаизмы… Не исключаю и словотворчества со стороны А.Ф., по крайней мере, с использованием оригинальной деривации. Если так, то – похвально! Не Велимир Хлебников (и слава Богу!) – однако…
Только из приведенного («КУ»):

– редкие (реликтовые?) образования множ. числа в родительном падеже (зол, злоб, слав);
– «по-библейски» экономящие на гласных, хлёсткие, как выстрел (огнь, глад, зрак, глубь, тишь, сребрно);
– просто красивые (омрак, осиян, обуян, взвихрит, зрящая, зовомый, горний, дыба круч, рушенье, горение);
– неожиданные (риновение, свидение, первина).

Чем больше гружусь в стихи Лосева, тем интереснее (и серьёзнее!) всё начинает выглядеть. Не хватало только «мистического переклика». И… Вот оно («на ловца зверушка…»): получите – распишитесь. А с наскока-то и не приметил!

Восьмой стих кавказского цикла. «Зимняя дача в Кратове». Начало второй строфы

Сверло невыплаканных слёз

А теперь отмотаем чуток назад. К «загадке» дяди Миши. «Самоцитата»

[А вспомнил он сначала четыре строки из какого-то вирша Василия Фёдорова. О даче. Где что-то слезу вышибает. Там (в стихе) не «вышибает», а что-то вроде «высекает» (ис-сечёт, ис-течёт). Не записал, и вылетело! Какое-то «ис-сечение» было точно. Что само по себе странно. Ибо ис-секают (высекают) скорее огонь. А тут… А если – горячую!? А жгучую!?! Я – про слезу.
Но сам М.А. заострял на другом. На том, что у него, при читке фёдоровского,  слеза не «ис-секалась». Хотя там было про дачу.
… Оговорюсь: «вышибать» и «ис-секать» – нечто разное. Первое – грубо (дубиной) второе – чуть деликатнее (секирой). Утончённее. Но – полагаю – не смазливо.]

По Фёдорову пока не отыскал. Копал, правда, не основательно, но по ходу стали закрадываться некоторые сомнения по части самой «наводки». Хотя мы сейчас не столько об этом.
Лосевская дача (в Кратове) и «сверло невыплаканных слёз». Дача и слёзы на лицо. Вместо «секиры» – «сверло» (ис-сеченность – высверленность).
Не слабо! Даже с учётом, что слёзы здесь-таки не высверливаются, а сами сверлят.
К подобным трюкам я как бы и привык, но всё одно – удивляет! Тем более, что «лосевское» – о Тайне (Чуде).
И раз так, воспроизведём полностью («ЗДК»)

Лиловых сумерек мигрень,
Снегов пустующие очи,
Печалей мглистая сирень
И бесполезность зимней ночи;
Сверло невыплаканных слёз
Жужжащих мертвенность туманов
И клочья вздыбленные грёз
Безрадостных оскал дурманов;
Трескучей жизни мёртвый сон,
Бессонных фильмы сновидений
И почерневший небосклон
Ума расстрелянных радений, –
Здесь тускло всё погребено,
Гниёт послушно и смиренно,
И снегом всё заметено
Для мира тлеет прикровенно.
И дачка спит под синей мглой,
Под тяжко-думными снегами,
Как бы могилка под сосной,
Людьми забытая с годами.
Уютно зимним вечерком
Смотреть на милую избушку.
На живописный бурелом,
На сосны леса, на опушку.
Картинку эдакую нам
Давали в детстве с букварями...
Вот почему на радость вам
И тут всплыл домик под снегами.

А зачем выделил про «сны» и «детство»?! – А вернитесь к «загадкам дяди Миши». Обойдёмся без самоцитирования.
Ну, как оно? Покрепчало!? И главное – завязалось в одно. Уж и не знаю, стоит ли продолжать искать чёрную кошку в тёмной комнате… Я не о том, что вокруг Лосева, а о копаниях в Фёдорове и каком-то имярек (вряд ли, Чанышеве) «московском профессоре».

(21-23.02)

А те, что у А.Ф.Л. – заслуживают! Все. Я – о внимании. И не потому, что их можно отнести к высокой поэзии. Думаю, на такое не было претензии и у самого автора.

Тайно ум шумит как лес
Тревогой тонкой.
Жизнь тревожна мглой чудес
Рыдально-звонкой.
Пустотой взмывают дух
Тревог качели.
Лик судеб тревогой вспух,
Что в тьме яснели.
Сердце взвихрила пустых
Тревог туманность.
Льдом тревоги сине-злых
Миров раздранность.
Ждёт с тревогой стар и млад
Времён грядущих.
Полн тревоги старой лад
Миров растущих.
Жизнь тревог все бубны ткут
Богоявленных.
Сам встревожен Абсолют
Судьбой вселенных.
Он и есть, на дне бытий,
Сама Тревога.
Он, бродило всех стихий, –
Сама Тревога.

Тринадцатое. «Тревога». Самое слово встречается 10 раз как существительное, меняя число и падежи. И ещё по разу в форме краткого прилагательного и причастия. Из существительных дважды, в самом конце – Сама Тревога. Потаённое лосевское Самое Само…
Сам Абсолют. И не просто – встревоженный (судьбой миров), а как Сама Тревога. Тревога как таковая. На дне бытий. В запредельно-предельной бездонности.
Тревога… Трепет. Страх. Страх-Любовь. Переживание.

Что ещё? – «Раздранность»… Здесь – «миров». В десятом («Постник») – человеческого слуха

Твой мрак тревожный и пустой
В обрывах тайн седых печалей
Испепелённою душой
Во сне твоих глубинных далей
Бесславно зришь ты. И глухой
Скалистых круч распятий духа
Безмолвный рёв и тайный вой
Когтит твою раздранность слуха.
Но здесь, в пустыне, глад и стон,
Духовный пост изнеможений,
Задушенных вселенных сон
И трудный сон уединений
Являют постнику закон –
Прильнувши страстно-вещим ухом
Артерий мира чуять звон,
Рыданье мира чуять духом.
Рыданье огненных валов
На море тайн светоявленных
Ярит душе набатный зов
Безмолвий сладострастно-бденных.
Под чёрной твердью вечных дум
Прибой томится жёлтой пылью,
Ложесн вселенских страстный шум
Взвывая девственною былью.

Кроме того, «раздрания» встречались и в пространном об Эльбрусе. В сочетании именно с Трепетом.

В немую синь и в пурпур жил
Бледно-оранжевых раздраний
Здесь Бог когда-то претворил
Лазурность трепетных взысканий.

И в «Терек в Дарьяле»

О, трудных снов и бунт, и дурь,
И пыл, и скука, и тревога,
О, ты, Дарьял, теснина бурь,
В хмельном раздранье риза Бога.

И в четырнадцатом (без названия, но с той же предвечной Тревогой)

Тревогой вечно движим мир,
Гадает жизнь слепыми снами,
Раздранных ясностей кумир
Испепелен пустыми мглами.

Раздрание… Разлад. Распад. Сочетание этих трёх (ЗДР), с эффектом взвыва-вздрожи, с неотпускающим зиянием («ЗЗЗ…») – куда впечатлительнее, чем просто разрыв или разлом. В самом ЗДР отзывается  и задор. Страсть! В «Постнике» она прямо и называется. Не единожды!

Под чёрной твердью вечных дум
Прибой томится жёлтой пылью,
Ложесн вселенских страстный шум
Взвывая девственною былью.

Завершительное. «Под чёрной твердью вечных дум» – в переклик с упомянутой уже «голубизной массивных дум» (Эльбрус). И… Nota Bene! – Тютчевский Хаос! Родимый… Именно – родимый, а не родной! Что, пожалуй, ещё интимнее и…надрывнее.
А «страстный шум» (ложесн вселенского перестарка, тоскующе-взвывающего первобытной девственностью) перекликается с начальным стихом «Тревоги»

Тайно ум шумит как лес
Тревогой тонкой.

Хаос бушует (рёв, набатный звон, взвыв… – под спудом Времён), а ум – шумит тонко. Трепетно…

К слову. Из своего. Раз уж пошли (в перепляс) такие «переклики».

«Обратный билет. Даниил Гранин»

Огнивом-сечивом высек я мир,
И зыбку-улыбку к устам я поднёс,
И куревом-маревом дол озарил,
И сладкую дымность о бывшем вознёс.
(В.Хлебников)

Запах соли над Старою Руссой.
Достоевских фантазий места.
Отчего-то и скучно, и грустно.
И душа невозвратно пуста.
Воробьиная склока акаций.
Местечковый Сократ Андриан.
Поздно каяться и отрекаться,
собирая листы в фолиант.
Зарастает осокою омут
детской памяти в речке Полисть.
Мириады родных и знакомых
на иных берегах собрались.
Лес отца. Корневой. Самовитый.
Духота. Августовская гниль…
Раскрошив до испода лимиты,
из частиц высекаешь огни.
Запах дранки, древесного дёгтя.
Стон щепы и смолистой доски.
Да тепло позабытого локтя
на краю неизбывной тоски.
(16-17.05.2018)
PS:
 «Всегда помните эту минуту, когда были такими чистыми, добрыми, любящими».

Речек там много. В Кислицах, куда тянуло Гранина, явно не Полисть (в неё впадает Порусья – аккурат в месте, где и стоит Старая Рус(с)а). Ну, да ладно...
Вернулся... «Мотивировавший» меня дядя Миша (Михаил Александрыч), прочитав сие творение, хмыкнул: Щепа (с хрустом) – это ладно. Но хруст «смолистой доски». Как-то оно – не того!
Сам «видел». Не прокатило. Сильно хотелось вставить куда-то про «смолистость». Ну, не к дёгтю же (масло масляное)! Ай-яй-яй... – оконфузился. А если вместо «и» (перед этой «смолистостью») упомянуть «скрип»?! По смыслу оно, конечно, подходит. Но «скрип» уж слишком (в отличие от «и») акцентируется. А в этом месте – лучше бы не «нажимать»...
Пусть пока остаётся так – с «хрустом» )))
Таня В. предложила (для дяди Миши) «Свет». Я предпочёл «Стон». Хотя «Свет» – не хуже!

К чему?
Гмм…
Во-первых, мотивировано дядей Мишей.
Во-вторых… Им я закольцевал свои «выставки» на сайте (Стихира). Пас! Теперь, разве только «вскользь» (в откликах). А это… Пусть покусывают. Хоть «тать» Меркулов, хоть…
И, наконец, в самую «тему»:

Лес отца. Корневой. Самовитый.
Духота. Августовская гниль…
Раскрошив до испода лимиты,
из частиц высекаешь огни.

Только что у нас «шумел лес» Лосева. Вернее, у А.Ф. шумел Ум. Тайно. Как лес.
Лес отца… Можно было «отца» и с большой буквы. С «явным намёком». О «втором плане» бытия.
Высекание огня… С чего у нас последняя (по тексту) «тяжба» началась? С высекания слёз! Не забыли!?
С какой-то «дачки-поместья-вотчины».
Потом… Сны детства. Без мамы, но с мириадами родных. Это – аккурат в «приложение» М.А. к фёдоровским «иссеканиям». Якобы (моя первая версия) из Чанышева. Детская память… А если вглубь – первобытная.
И эпиграф из Хлебникова – в яблочко.
«И душа невозвратно пуста…» – хотя бы к тому, что в «Тревоге».

Пустотой взмывают дух
Тревог качели.
Лик судеб тревогой вспух,
Что в тьме яснели.
Сердце взвихрила пустых
Тревог туманность.
Льдом тревоги сине-злых
Миров раздранность.

«Танец голодного волка»…То я уже к своему «Двойнику» возвращаюсь (дяде Мише не показывал). Сюда бы ещё безмолвный рёв и тайный вой, когтящий раздранность слуха, с пустынным гладом и стоном из «Постника».
А и мой «запах дранки» (в «раздранность»)!?

А к «лосевским аллюзиям» с тютчевским хаосом (и не только) можно добавить и «галерею» Каспара Фридриха. У меня-то она всплыла перед глазами, начиная с первых стихов «кавказского цикла». Для любителей совпадений напомню, что дружбу с немецким художником водил В.А.Жуковский. Но многие полотна первого вполне могли бы служить иллюстрациями к творчеству именно Фёдора Ивановича. Имела ли место обратная реальная связь? Не слышал. Но и не исключаю.

Скинул я эту вёрстку «в ящик» М.А., с надеждой, что когда-нибудь он да глянет. А сам заскочил к полудню (24.02) на кафедру. Договаривался, ещё в пятницу, с двумя мастерами-боксёрами (ФФКС) о досдаче экзамена. И пока с ними разбирался, явился дядя Миша. Маленькое, но опять совпадение!
Тут я и «принудил» его записать те четыре фёдоровских строчки

И вдруг иссечёт слёзы,
Делая глаз незрячим,
Строка Пушкинской прозы
«Гости съезжались на даче»

Правда, оно и в таком виде («маяковском» по интонации) не поднимается из инета. Но зато – полная ясность с пушкинским. Взявшись по первому разу, я и вовсе упустил, что «дача» заимствована из А.С. Теперь-то вспомнил, что сам изначально допускал (вскользь) «Евгения Онегина». А тут оказалось «из незаконченных» (1828-1830). То, что подсказало Толстому начало его «Анны Карениной».
Отпущу-ка я пока Лосева «на волю»… Или – рано!? По-любому – отмечу: а ловко они-таки «встретились»! Мой философ (Алексей Фёдорович) и мой учитель (Михаил Александрович).
А в благодарность неоднократно «всплывающему» Тютчеву – из своих запасников. Наличествуют и более прямые (в адрес Ф.И.), но это мне отчего-то импонирует. Да и просто: именно в данный момент (23.05) оно было прочитано на моей странице в «Стихире»

«Метаморфозы. Версия вторая»

В.П.

Тут ясный Сирин не стерпел
И на волхвующей свирели,
Как льдинка в икромёт форели,
Повывел сладкое «люблю»...
Метель откликнулась: «Фи-ю!..»
(Николай Клюев)
---------------------------------

Фарфор не бьётся. Колется фарфор.
Фаворский свет чурается глазури.
Лишь время, ускользающий мазурик,
котёнком лижет вытекший декор.
У ангелов сегодня выходной.
Они застыли в бисерных окладах.
Куда ровней дыхание Эллады.
И Хаос Тютчева колышется родной.
Рапсодом стал, умаявшись, Улисс.
У ног его скучает Primavera
Но время-вор уносится карьером,
стирая флёр с узорчатых кулис.
И кто теперь козырный фаворит?!
Кому черёд расцвечивать потёмки? –
Корыто старое у проклятой хатёнки.
Орлуют ангелы в чертогах у харит.

Священная,
                жестокая,
                святая…
Волхвующая чёрная свирель.
Фарфор расколот. Тучею форель
идёт на нерест, крошево сметая.
(5-6.10.2017)
PS:
По следам ангельских подборок любимого Поэта (Влада Пенькова), в моих забубенных вольностях-шалостях неповинного.

В конце, как чёрт из табакери, выскочил Михаил Кузмин на пару с Игорем Стравинским. А «скрестил» их Николай Клюев.

(24.02)

Вот только Хаос здесь у меня из родимого (истово тютчевского) стал родным. А при всей тождественности этих имён можно обратить внимание и на оттенки. Выше я уже оговаривался об «интимности-надрывности» первого. Музыкально оно передаётся привходящим гласным («и») и, как-то, превращением «н» в «м». «ИМ» – к «ЕМ», к «той ещё» еми-теми (тьме)-яме. К «в-(н)имай»-«в-(н)емли».

О чём ты воешь, ветр ночной?
О чём так сетуешь безумно?..
Что значит странный голос твой,
То глухо жалобный, то шумно?
Понятным сердцу языком
Твердишь о непонятной муке –
И роешь и взрываешь в нём
Порой неистовые звуки!..
О! страшных песен сих не пой!
Про древний хаос, про родимый
Как жадно мир души ночной
Внимает повести любимой!
Из смертной рвётся он груди,
Он с беспредельным жаждет слиться!..
О! бурь заснувших не буди –
Под ними хаос шевелится!..

«Программное»!
Подвергнутое (не сомневаюсь!) многократному «лингвистическому» препарированию, к которому что-то существенное трудно добавить. Гмм… Так ведь неисчерпаемо! Из этой «родимости» (ею) всё и претворяется.

О чём ты воешь, ветр ночной?

Идущее в под-выв раскатка О (через «ём» и «т(ы)»): О(А)-Ё-Ое-Е-о(а)-Ой. ВеТР (не ветер!) – тревожно-дрожный. Голос… В страх-трепет. Безумно-странный. От жалобы (нуды) до буйства. Понятно-непонятный (сердцу). Истово-неистовый (неподдельный и яростный).
А неистовые (безумные) звуки рвутся из сердца… Вулкан! Лава.
Мука. Непонятная. Немо-мычашая. В подвыв.
Жутко!
И… Любимо. Родимо.
Смертное стремится к беспредельному. К Хаосу.
О! …не буди! Заснувших бурь.

Противоречия. Перевертни. Оксюмороны… Так и есть!
Кстати, по Лосеву. Отдельного внимания заслуживают и его оксюмороны-перевертни (часто просто «оппозиции»). А также – «слово-цветы», коих – обилие. И, пожалуй, «коротыши». В том числе отглагольные, среди которых встречаются весьма редкие  (хмурь, ник, взмыв – не причастие!). А из причастий – родшее (родившее). Впрочем, оно и у Даля отмечено
А на фоне «программного» неплохо ещё раз перечитать хотя бы «Дачу в Кратове»

– сумеречно-ночное, сверлящее (к «роющее-взрывающему»), в клочья вздыбленное, с оскалом (волчье!), жужжащее-трескучее, мёртво-сонное…
– но… смотреть уютно вечерком (!) на милую избушку и даже бурелом (живописный);
– и сама картинка (!) – из детства, на радость…

Концовка – почти пушкинская. А для Лосева сие не характерно. Уводит…
«Под Пушкина» я и сам ладил. И  не одно…
В этом (ниже) – чуть в то, «гранинское» (в грани): треск смолистых дров в «хруст-свет-стон» щепы и смолистой доски

Куда спешить? Кого любить? – Не знаю…
До вечности подать почти рукой.
Не восторгаюсь больше я весною.
Зимой и вовсе тянет на покой.
Устроившись на простенькой лежанке,
В купеческой поддёвке на меху,
Пить чай. Искать в потрёпанной книжонке
Ласкающую сердце чепуху.
Ни интернета, ни валютных драчек.
В печи трещат смолистые дрова.
Свернувшись незатейливо в калачик,
Листаешь Пушкина. Хорошие слова
Ложатся на душу верней, чем на бумагу.
О «ворде» я, пожалуй, помолчу.
Прикончив чай, плеснёшь, бывало, брагу!
Считай, двенадцать дней, как карачун
Закончился. Однако ж – Навечерье…
Ещё чуток придётся погодить.
А так… Покой. Трещат в печном ощерье
Дрова. И снова – некого любить.
(Крещенское. 18.01.2015)

А как же – у Лосева – «сверло слёз», мертвенность, вздыбленность, безрадостность и расстрелянность!? Неужели всё утишает-утешает подснежная дачка? Так и она – забыта временем и людьми. Могилкой под сосной.
Всё тут складывается-перевёртывается.
И кладбищенские кресты Фридриха зримо прорисовываются.

А в «родимом» и плач-рыдание чуется. Точно!

Дальний плач тальянки, голос одинокий –
И такой родимый, и такой далёкий.

В «родном» такого нет.
Так в «родимом» – роды. А роды – всегда мука! В «родном» – просто близость, свойскость. Кстати, в белорусском (у мове беларускай) ударение (нацiск) смещается на первый слог: рОдны. И что-то меняется. Сближая с родимым.
В родимом – и мука, и утешение. Горемычность. Оттого и немотное мычание. Морочное. Да и угроза какая-то! Первобытная. А в родном – ласка. Надёжа (опора).
Вон и «родимец» – детская (младенческая) падучая. Родимчик. Трясотка, эпилепсия (судороги, потеря сознания). Вероятно, следствие испуга, а то и родовой травмы. А если – по сути, так и кто без неё!?

А вот «Весна в Кратове» у А.Л. как раз в пушкинскую (не лЮбую: с вонью, грязью, тоской) и ложится. Полагаю: осознанно

Туманов жиденький простор,
Дождей слезливая шарманка,
Снегов дряхлеющий задор
И бурь пустая лихоманка,
Чахотка солнца и тепла,
Бездарной спеси туч тенёта
И слабоумие гнилья,
И злость сопливая болота:
О, импотентная весна,
Ты, вывих мысли неудачной,
Как бесталанно ты скучна,
Как вялый вздор ты мямлишь мрачно!

– Дряхлеющий задор (снегов), пустая лихоманка (бурь), чахотка (солнца и тепла), бездарная спесь (туч), слабоумие (гнилья), сопливая злость (болота)…

Хорош диагноз! «Очеловечив» природу А.Ф., всю хворь нашу в неё вогнал. И пригвоздил (весну) импотентностью. Непоэтично вышло. Одно слово это, как не крути, ломает стих (уж лучше бы матерно!), настолько оно «прозаично» и скабрёзно-безжизненно. По-русски куда выразительнее звучало бы: бессильная, тем паче – немощная. Зато – менее антропоморфно.
Дряхлая старуха! Шамкающая беззубым ртом и вздор вялый мямлящая.
А ведь «дряхлеющий задор» – снова из Тютчева. Только Ф.И. там – не о природе…
Перекликался с ним А.Ф. – перекликался! Связал в ДЗ первую и последние строки. А вместо собственно убывающих сил ввернул «импотенцию».

Когда дряхлеющие силы
Нам начинают изменять
И мы должны, как старожилы,
Пришельцам новым место дать, –
Спаси тогда нас, добрый гений,
От малодушных укоризн,
От клеветы, от озлоблений
На изменяющую жизнь;
От чувства затаенной злости
На обновляющийся мир,
Где новые садятся гости
За уготованный им пир;
От желчи горького сознанья,
Что нас поток уж не несёт
И что другие есть призванья,
Другие вызваны вперёд;
Ото всего, что тем задорней,
Чем глубже крылось с давних пор,
И старческой любви позорней
Сварливый старческий задор.

А из остальных лосевских выделил бы ещё одно. «Оправдание». Там – об Уме (и умозрении). Интересно оно и в связи с Тайной.

Очей твоих ребячий зов
И тайна ласки неисчерпной
Средь зыбей жизни страстнотерпной
Всемирных плавят зло оков.

Сует не сущих злая брань,
С твоей улыбкой изнеможной,
Лилово тает дымкой ложной,
Предвозвещая скорби грань.

Угрюмых складок бытия
Завеса ветхая спадает.
Священно-тайно воскресает
С улыбкой молодость твоя.

Ты помнишь утро наших лет,
Бесстрастно-детское лобзанье
И молодое трепетанье,
И умозрений чистых свет.

Страстей безумно-кровяных
Была стезя нам непонятна.
Была лишь жизнь ума нам внятна,
Видений чистых и живых.

Ум не рассудок, не скелет
Сознанья духа и природы.
Ум – средоточие свободы,
Сердечных таинств ясный свет.

Ум – жизни чистой кругозор
И славы луч неизреченной,
И лик любви в нас сокровенный,
Её осмысленный узор.

Ум – тонкость светлой тишины,
Бытийнотворная нервозность,
Он – смысловая виртуозность,
Безмолвий чистой Глубины.

Ум – вечно-юная весна.
Он утро юных откровений,
Игра бессменных удивлений.
Ум не стареет никогда.

Вот ближе роковой предел,
Расплата близится немая...
Чем оправдаюсь, ожидая
Последний суд и мзды удел?

Мы были молоды всегда,
В твоих сединах вижу младость,
Очей ребячливая радость
В тебе не меркнет никогда.

Восторг всё новых умозрений
Неистощимою волной
Подъемлет юность нашу в бой
За вечность юных откровений.

Неведом нам другой ответ,
Других не знаем оправданий:
Предел земных всех упований
Нетленный юности обет.

Ребёнок, девочка, дитя,
И мать, и дева, и прыгунья,
И тайнозритель, и шалунья,
Благослови, Господь, тебя.

Здесь есть, по крайней мере, одно место (выделено), в котором можно опять усмотреть перекличку с Тютчевым. А именно – с этим (бьющим, возможно, не только по механицистам)

Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик –
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык...

Своё – Тютчеву. Уже не вскользь. И Хаос здесь, как положено, родимый.

Наконец-то прохладой дохнул августовский рассвет.
У природы плохой не бывало от века погоды.
Равнодушна она к человеку и тысячи лет
Для неё пустячок, а не то, что какие-то годы.
Это Тютчев – романтик, из склепа её приподнял.
Просвещению в пику. Церковным догматикам – тоже.
Нам – похмелье, и к ней с Дионисом пришёл отходняк.
Временами и вправду мы чем-то с природой похожи.
То ли «Хаос родимый» смущает нас бездной своей,
То ли просто тоска набежала без всякой причины.
Виночерпий уйдёт и нагрянет февраль-Водолей.
Так мелькают, сменяя друг друга, пустые личины.
(15.08.2014)

Забавна игра слов в трёх последних текстах (Лосева, Тютчева и …): скелет – слепок – склеп.

А в лосевском «Оправдании»…
Оно – жене-другу, Валентине Михайловне. Как и «Странница». Но, если так, не лучше ли всех стихов – письма? Из тех… «Зэковских»-ссыльных. Тридцатых.
Здесь, в этом – сильный второй план «бытийств-действительностей». Софийный. Соловьёвский. Но без блоковско-гностического удвоения самой софийности.

Страстей безумно-кровяных
Была стезя нам непонятна.
Была лишь жизнь ума нам внятна,
Видений чистых и живых.

А последняя строфа перекликается с такой же из «Странницы». Обе – равно с благословением. Здесь, в «Опрадании» – Господним. Суженой-соратнице. В предвозвещении итога скорбей. Их грани-предела. Между тающей в угрюмости суетой дряхлеющего не-сущего и священным таинством грядущей нетленной юности. Там, в «Страннице» – от неё, в её уже софийности. Себе. Молитвенно. Без всякой рифменной узорчатости.

Верная ты и единая, мать благодатная,
Ты и невеста моя и дочурка любимая.
Благослови своего ты сынишку заблудшего.
В лоно веков приими, на свиданье пришедшая.

Оправдание… Чему? – Всей этой зыбкой страстнотерпной жизни, с её лиловой дымностью и бранью?! Всей – а не только своей, частной.
В чём?! – При неизбежности немоты мзды-воздаяния.
А в неизбывной молодости тех тонких и светлых умозрений, кои всегда (!) предпочитались тошнотворному кровяному безумию.
Потому – и ода Уму. И это – слегка в пику даже любимому Тютчеву. Не говоря уже о моём Блоке. У того ведь и «лиловостей» хватало. Через край…

[Как бы ревнуя одинокого теурга к Заревой ясности, некто внезапно пересекает золотую нить зацветающих чудес; лезвие лучезарного меча меркнет и перестаёт чувствоваться в сердце. Миры, которые были пронизаны его золотым светом, теряют пурпурный оттенок; как сквозь прорванную плотину, врывается сине-лиловый мировой сумрак (лучшее изображение всех этих цветов – у Врубеля) при раздирающем аккомпанементе скрипок и напевов, подобных цыганским песням. Если бы я писал картину, я бы изобразил переживание этого момента так: в лиловом сумраке необъятного мира качается огромный белый катафалк, а на нём лежит мёртвая кукла с лицом, смутно напоминающим то, которое сквозило среди небесных роз.
Для этого момента характерна необыкновенная острота, яркость и разнообразие переживаний. В лиловом сумраке нахлынувших миров уже всё полно соответствий, хотя их законы совершенно иные, чем прежде, потому что нет уже золотого меча. Теперь, на фоне оглушительного вопля всего оркестра, громче всего раздается восторженное рыдание: «Мир прекрасен, мир волшебен, ты свободен».
Переживающий всё это – уже не один; он полон многих демонов (иначе называемых «двойниками»), из которых его злая творческая воля создаёт по произволу постоянно меняющиеся группы заговорщиков. В каждый момент он скрывает, при помощи таких заговоров, какую-нибудь часть души от себя самого. Благодаря этой сети обманов – тем более ловких, чем волшебнее окружающий лиловый сумрак, – он умеет сделать своим орудием каждого из демонов, связать контрактом каждого из двойников; все они рыщут в лиловых мирах и, покорные его воле, добывают ему лучшие драгоценности – всё, чего он ни пожелает: один принесёт тучку, другой – вздох моря, третий – аметист, четвёртый – священного скарабея, крылатый глаз. Всё это бросает господин их в горнило своего художественного творчества и, наконец, при помощи заклинаний, добывает искомое – себе самому на диво и на потеху; искомое – красавица кукла.
Итак, свершилось: мой собственный волшебный мир стал ареной моих личных действий, моим «анатомическим театром», или балаганом, где сам я играю роль наряду с моими изумительными куклами (ессе homo!) [Се человек! (лат.)]. Золотой меч погас, лиловые миры хлынули мне в сердце. Океан – моё сердце, всё в нем равно волшебно: я не различаю жизни, сна и смерти, этого мира и иных миров (мгновенье, остановись!). Иначе говоря, я уже сделал собственную жизнь искусством (тенденция, проходящая очень ярко через всё европейское декадентство). Жизнь стала искусством, я произвёл заклинания, и передо мною возникло наконец то, что я (лично) называю «Незнакомкой»: красавица кукла, синий призрак, земное чудо.
Это – венец антитезы. И долго длится лёгкий, крылатый восторг перед своим созданием. Скрипки хвалят его на своем языке.
Незнакомка. Это вовсе не просто дама в чёрном платье со страусовыми перьями на шляпе. Это – дьявольский сплав из многих миров, преимущественно синего и лилового. Если бы я обладал средствами Врубеля, я бы создал Демона; но всякий делает то, что ему назначено.
Созданное таким способом – заклинательной волей художника и помощью многих мелких демонов, которые у всякого художника находятся в услужении, – не имеет ни начала, ни конца; оно не живое, не мёртвое.
А.Блок. О современном состоянии русского символизма. – Обработка доклада, прочитанного 26 марта 1910 г. как отклик на доклад Вяч. Иванова «Заветы символизма».
Впервые опубликовано: Аполлон. 1910. № 8.]

Лосев также предупреждал о «лиловых мирах» (Лилово тает дымкой ложной…), но в отличие от Блока ими не увлекался

Мы были молоды всегда,
В твоих сединах вижу младость,
Очей ребячливая радость
В тебе не меркнет никогда.
Восторг всё новых умозрений
Неистощимою волной
Подъемлет юность нашу в бой
За вечность юных откровений.
Неведом нам другой ответ,
Других не знаем оправданий:
Предел земных всех упований
Нетленный юности обет.

Приведём ещё несколько фрагментов из статьи А.Б.
То, в чём Лосев с ним расходился, очевидно. Но не менее важно и то, в чём они были солидарны. А что в своих стихах Алексей Фёдорович откликался не только Тютчеву и, как-то, Лермонтову (также любимому), но и Блоку, при прочтении этих строк также обретёт некоторую «фактурность»

[Символистом можно только родиться; отсюда всё то внешнее и вульгарное мракобесие, которому предаются так называемые «реалисты», из всех сил старающиеся стать символистами. Старания эти настолько же понятны, насколько жалки. Солнце наивного реализма закатилось; осмыслить что бы то ни было вне символизма нельзя. Оттого писатели даже с большими талантами не могут ничего поделать с искусством, если они не крещены «огнём и духом» символизма.

Да, всё это так. Мы вступили в обманные заговоры с услужливыми двойниками; мы силою рабских дерзновений превратили мир в Балаган; мы произнесли клятвы демонам – не прекрасные, но только красивые (а ведь всего красивее в мире – рабы, те, кто отдаётся, а не берёт), и, наконец, мы обманули глупцов, ибо наша «литературная известность» (которой грош цена) посетила нас именно тогда, когда мы изменили «Святыне Муз», когда поверили в созданный нами призрак «антитезы» больше, чем в реальную данность «тезы».
Поправимо или непоправимо то, что произошло с нами? К этому вопросу, в сущности, и сводится вопрос: «быть или не быть русскому символизму?».
Простой пессимизм, или простой оптимизм, или даже исповедь – всё это будет только уклонением от поставленного вопроса. Наш грех (и личный и коллективный) слишком велик. Именно из того положения, в котором мы сейчас находимся, есть немало ужасных исходов. Так или иначе, лиловые миры захлестнули и Лермонтова, который бросился под пистолет своею волей, и Гоголя, который сжёг себя самого, барахтаясь в лапах паука; ещё выразительнее то, что произошло на наших глазах: безумие Врубеля, гибель Коммиссаржевской; недаром так бывает с художниками сплошь и рядом, – ибо искусство есть чудовищный и блистательный Ад.

Но именно в чёрном воздухе Ада находится художник, прозревающий иные миры. И когда гаснет золотой меч, протянутый прямо в сердце ему чьей-то Незримой Рукой – сквозь все многоцветные небеса и глухие воздухи миров иных, – тогда происходит смешение миров, и в глухую полночь искусства художник сходит с ума и гибнет.
Но в тезе, где дано уже предчувствие сумрака антитезы, дан прежде всего золотой меч:

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо.
Всё в облике одном предчувствую Тебя.
Весь горизонт в огне и ясен нестерпимо.
И молча жду, – тоскуя и любя.
Весь горизонт в огне, и близко появленье.
Но страшно мне: изменишь облик Ты... и т.д.
(«Стихи о Прекрасной Даме»)

Мы пережили безумие иных миров, преждевременно потребовав чуда; то же произошло ведь и с народной душой: она прежде срока потребовала чуда, и её испепелили лиловые миры революции. Но есть неистребимое в душе – там, где она младенец. В одном месте панихиды о младенцах дьякон перестаёт просить, но говорит просто: «Ты дал неложное обетование, что блаженные младенцы будут в Царствии Твоем».
В первой юности нам было дано неложное обетование. О народной душе и о нашей, вместе с нею испепелённой, надо сказать простым и мужественным голосом: «Да воскреснет». Может быть, мы сами и погибнем, но останется заря той первой любви.
Все мы как бы возведены были на высокую гору, откуда предстали нам царства мира в небывалом сиянии лилового заката; мы отдавались закату, красивые, как царицы, но не прекрасные, как цари, и бежали от подвига. Оттого так легко было броситься вслед за нами непосвящённым; оттого заподозрен символизм.

Впиваясь взором в высоту, найдём ли мы в этом пустом небе след некогда померкшего золота? Или нам суждена та гибель, о которой иногда со страхом мечтали художники? Это – гибель от «играющего случая»: кажется, пройдены все пути и замолены все грехи, когда в нежданный час, в глухом переулке, с неизвестного дома срывается прямо на голову тяжёлый кирпич. Этой лирикой случая жил Лермонтов:

Скакун на волю господина
Из битвы вынес, как стрела,
Но злая пуля осетина
Его во мраке догнала.

Мой вывод таков: путь к подвигу, которого требует наше служение, есть – прежде всего – ученичество, самоуглубление, пристальность взгляда и духовная диэта. Должно учиться вновь у мира и у того младенца, который живёт ещё в сожжённой душе.
Художник должен быть трепетным в самой дерзости, зная, чего стоит смешение искусства с жизнью, и оставаясь в жизни простым человеком. Мы обязаны, в качестве художников, ясно созерцать все священные разговоры («santa conversazione») и свержение Антихриста, как Беллини и Беато. Нам должно быть памятно и дорого паломничество Синьорелли, который, придя на склоне лет в чужое скалистое Орвьето, смиренно попросил у граждан позволить ему расписать новую капеллу.
Март-апрель 1910]

Февраль 2020