Подборка в Литер. газете Севастополь 19 259 2025

Подборка в "Литературной газете + Курьер культуры: Крым – Севастополь" (Севастополь), №19 (259) 30 октября 2025 г, стр. 6. Рубрика "ПОЭЗИЯ".

ВАСИЛИЙ ТОЛСТОУС (г. Макеевка, ДНР)


Я ГОВОРЮ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ

СТИХОТВОРЕНИЯ



ВОСПОМИНАНИЕ О ЕВПАТОРИИ

Зубчат разлом на плитке шоколада.
В бокалах стынет красное вино.
Слышна гитара. Хор поёт «Гренаду»
за невзначай раскрывшимся окном.
Утихли в зале смех, стихи и тосты:
казалось, им струиться без конца –
беспутной музе весело и просто
касаться захмелевшего лица.
Стучится ветер в окна. Бьётся море,
слегка ворчит, невидимо в ночи.
Далёко слышно эхо на просторе,
сплетая звук и лунные лучи.
Глаза закроешь… Память вновь по кругу,
и слушаешь певучую строку.
С метафорами, пригнанными туго,      
ты движешься, как флот к материку.
Слова – что волны: схлынут и окатят,
и в облаке открывшейся души
забрезжат сад и старенькая хата,
где жизнь как сон, и время не спешит…
И снова море – там, за дверью плещет,
где, кажется, и зябко, и темно.
Прибой считает вечно: чёт и нечет.
И в такт ему качается вино.


***
За окошком зелёная рощица
закрывает собой горизонт
и, едва уловима, доносится
птичья песня с отвесных высот.
Будит сердце мелодия грустная,
сквозь неё прорастают слова;
повторяет, качаясь без устали,
их в лесу молодая листва,
а затем, расшифрованных кронами,
переносит наверх, к небесам,
чтобы там отразились и волнами
с гулким эхом вернулись назад.
Понимаешь: слова очень важные –
ты писал их на школьной доске, –
одинаково близкие каждому,
на родном для тебя языке.
И летят они, ветром очищены,
к мудрецам, накопителям дум.
Знаю: там, средь единственно истинных,
слово «Родина» в первом ряду.


***
Я говорю на русском языке.
Он мой родной. Родное не отнимешь!
Он в каждой перечитанной строке,
с ним первый крик и дней последних финиш.
Косноязычны первые слова
и, словно песня, пушкинские сказки.
Там спящая царевна не мертва,
а Черномор, Наина – только маски.
В стране отцов я – русская душа,
и мой народ – из тьмы столетий славных.
По древним сёлам вечность сторожат
кресты церквей старинных, православных.
Родная речь – от века Божий дар,
её терять – страшнее нет утраты
в краю берёз, акаций и чинар,
на этажах и у отцовской хаты.


СЕВАСТОПОЛЬ

Спят суда на виду Севастополя.
В синем бархате барыня ночь.
Над Малаховым* небо высокое
и салюта серебряный дождь.
Цвета золота, бронзы и платины
блики залпов над морем подряд –
оседают потоками ладана
над могилами павших ребят.
Столько здесь совершилось для вечности,
сила духа настолько плотна,
что большая Звезда Человечности
из любого окошка видна.
У дверей, провожая любимого,
дарят крестик и молят: «Вернись!» –
и от площади Павла Нахимова
начинается взрослая жизнь.
А когда возвращаются мичманы
из просоленных дальних широт,
их акацией встретит и вишнями
белый город у Графских ворот.
Пусть продлится с любимой свидание,
день и вечер уносятся прочь.
Севастополь, ты слышишь признания
в эту южную барыню ночь?


БАЛАКЛАВА

В жёлтом крошеве глины и скал,
заместивших нехватку земли,
прикорнул протяжённый овал –
Балаклавский бездонный залив.
Белых чаек поддельный испуг.
Подземелий внезапная дрожь.
То ли город разрушится вдруг,
то ли времени древняя ложь.
Старых башен вечернюю тень
и постройки, чей жалостен вид,
дарит ночи истаявший день,
говоря: «Уходите. Всё спит».
День ушёл. От воды холодок.
Тихим эхом сирены морской,
там, где вновь заалеет восток –
тень подлодки скользнула домой.


ГРАЖДАНЕ ЗЕМЛИ

Корабли в Севастопольской гавани
чуть колышутся на якорях.
На судёнышке в ближнее плаванье
мы выходим на полных парах.
Зелень моря с прибрежными пашнями
не проснулись ещё от зимы.
Чтоб согреться, винишко домашнее
пьём из кружек на палубе мы.
Пьём за армию, пьём за Отечество.
Просим снова по полной налить.
Пьём за всё на земле человечество,
чтобы мирно и счастливо жить.
Хмуро. Холодно. Сходим на пристани.
Такелажем скрипят корабли.
Мы совсем незаметные издали
и привыкли теряться вдали.


В ДОМЕ-МУЗЕЕ АЛЕКСАНДРА ГРИНА

Не Старый Крым, а призрачный Солхат
является из марева столетий.
Надсаден, словно выстрел наугад,
вороний крик из брошенной мечети.
Покой степей и долгий сон веков
несутся вдаль потоками эфира,
им не дано ни лирой, ни строкой
разжечь костёр неведомого мира.
Им дела нет, что к Лиссу корабли
идут согласно зову и компасу.
Там вновь Ассоль идёт на край земли
и видит то, что неподвластно глазу.
Там жил когда-то рыцарь, что со звёзд
явился к нам от ангелов на землю –
свою любовь к Небывшему принёс
и долго ждал, пока поймут и внемлют.
Крича в бреду до слёз, до хрипоты
о том, что «золотая цепь» задушит,      
он чуял йод и соль морской воды      
как житель моря, брошенный на суше.
Последний дом. Туман в закатный час.
Укромный сад. Цикад ночные песни.
В тетради неоконченный рассказ
с концовкой недопетой, не известной.
Свой уголок – чтоб лечь и умереть.
Кровать и стол на трёх квадратных метрах.
Стеллаж. Часы. Нетронутая снедь.
Открыть окно. Глотнуть озона с ветром.
Наверное, Бегущей по волнам
досталась честь забрать Его отсюда,
чтоб рассказать мирам и временам
что парус ал, блеснувший ниоткуда,
что миром дружба правит и любовь,
что край широк, блистающий под солнцем,
а день прекрасен, каждый и любой,   
пока он звёздной ночью не окончен.


КАРАДАГ

Эти скалы бессовестно наги.
Кожа сорвана. Сучья костей.
Ветры воют в тоске в Карадаге
из бездонных его пропастей.   
Словно в черепе: петли извилин,
остужаемых с моря водой –
дебри каменных плах и давилен,
полных доверху древней бедой.
Нависают гранитные стены
и ущелий спрямляется тень.
Здесь я Вечность бы праздновал с теми,
кто наводит её на плетень,
кто, добыв из скалы самоцветы
и, поймав их загадочный свет,
с той поры стал пропащим поэтом
до скончанья отпущенных лет.


***
Души вверили Коктебелю мы,
где когда-то царили поэты,
где с утра звучали над берегом
голоса и мелодии лета.
Пусть неправда, что август не кончится,
но прибою всё так же качаться
на закате, вымытом дочиста
разомлевшим от нежности счастьем.
Да, поверили, нам это просто:
море, сумерки, дружба навеки.
Мы учились в ответ на вопросы
покрывать поцелуями веки.
Те глупцы, что не верят, нелепы –
уезжают, сентябрь им прохладен.
Карадаг покидающих лето
умывает из облака влагой.
Приезжайте, мол, не забывайте,
и запомните в ваших пределах:
поцелуи ведь не виноваты,
если счастье, задев, улетело. 


ГОРА КОШКА

Пробиралась неслышно к добыче,
наклонившись и пряча хвост
и, наверное, даже мурлыча      
у прибрежных бакланьих гнёзд.
Не хватило удачи немножко:
птичьи боги у скал сильней –
и легла полосатая кошка,
можжевельник растёт на ней.
На хребте острозубые скалы.
Днём и ночью поют ветра.
Здесь поэты сонеты читали,
рокотала в ответ гора.
Подниматься легко по дорожке.
Опускаться куда трудней
по хребту твердокаменной кошки –
птицам легче летать над ней.
Не завидую я Симеизу:
он внизу, в паутине  грёз,
с недоверием смотрит снизу
на отвесный кошачий торс.