Время белой сирени

ЧАСТЬ 1.ГЛАВА 5.

Ночь опустилась тихо.
Небо было низким и чёрным, усыпанным крупными звёздами, словно кто-то рассыпал во тьме пригоршню серебряных зерён. Ладомира лежала в своей постели, но сон не шёл. Деревянные стены горницы дышали теплом прошедшего дня, за окном слышен сверчок, и река  перекликалась с камышами, будто уговаривала забыться.
Она закрывала глаза,  и снова видела озеро, туман, его руку, протянутую медленно, будто он знал, что она не откажет. Губы Арнвальда,тёплые, настойчивые и бережные  возвращались к ней с пугающей ясностью. От этого воспоминания сердце сжималось, а дыхание сбивалось, как после бега.
— Нельзя… — прошептала она в темноту, словно ночь могла её услышать.
Констан вставал перед ней другим образом: знакомым, надёжным. Его имя звучало, как обещание, данное вслух, при родичах. Она знала его смех, его руки, его взгляд , честный и открытый. Он ждал её. И от этой мысли внутри поднималась тяжесть - густая, как смола.
Ладомира повернулась на бок, прижала ладонь к груди. Там, под рёбрами спорили два огня. Один — ровный, домашний, другой — внезапный, опасный, как пламя, вспыхнувшее от искры.
Она вспомнила слова Мирославы, но они казались чужими, не доходили до сердца. Потому что сердце не слышало разум. За окном поднялся ветер. Он прошёлся по кронам деревьев, и листья зашептались, словно старые женщины у костра. Ладомире почудилось, что в этом шёпоте есть укор, или предупреждение.
Где-то, вдалеке ухнула сова, и от этого звука по коже пробежал холод. Она села на постели, распустила косу, и свет луны, пробившийся в щель между ставнями, лег на её волосы серебристой полосой.
— Матушка… — тихо сказала она, не зная, к кому обращается: к исчезнувшей матери, к Богам, или к самой себе. — Как мне быть?
Ответа не было. Только ночь, только звёзды.
Но внутри, сквозь боль и стыд, сквозь страх и верность, уже зрело чувство, от которого нельзя было отречься: после этого поцелуя её жизнь треснула, как лёд весной, и, как прежде, уже не будет.
К утру усталость всё-таки взяла своё. Не сразу, сначала притупились мысли, потом образы стали расплываться, и лишь под самый рассвет Ладомира провалилась в сон. Снилось ей мало, обрывками. Озеро, в котором отражались небеса, чужая уверенная рука, и белое покрывало, летящее над травами, как птица без имени.
 День тянулся мучительно долго. Ладомира помогала женщинам Рода, носила воду, перебирала травы, штопала рубаху, делала всё как всегда, и в то же время не делала ничего. Руки помнили действия, а мысли бесконечно возвращались к одному и тому же. Она убеждала себя, что это было ошибкой. Что вечер, туман, юность — всё сыграло злую шутку. Что она обязана забыть, как забывают сны.
Но стоило ей закрыть глаза, хоть на миг, как перед внутренним взором вставал Арнвальд — молчаливый, с голубыми глазами, и этот его взгляд с поволокой безудержно манил Ладомиру. Иногда она ловила себя на том, что приглядывается к солнцу. Сколько ещё до заката? И тут же злилась на себя, как на неразумное дитя. Мысль о Констане резала острее ножа. Ей казалось, что земля под ногами знает о её сомнениях, что деревья смотрят с прищуром, что река, в которую она гляделась утром, отражает не лицо, а вину.
Она пыталась взывать к Богам, но слова путались. Пыталась плакать — слёз не было. К полудню в груди поселилась тревога, к вечеру — страх.
Она знала: если не пойдёт, то предаст себя, если пойдет – предаст Констана и обещание, данное ему. Когда солнце стало клониться к лесу, Ладомира металась посреди двора,  не зная, за что схватиться. А солнце продолжало катиться по небосклону за холмы. И, будто, кто-то стегнул её нагайкой. Не помня себя, она выбежала со двора, и помчалась к озеру.
Арнвальд ждал заката, как ждут суда.
С самого утра в нём не было покоя. Он вышел за пределы становища, ушёл к реке, потом в лес, но нигде не находил тишины. Природа жила: трава тянулась к свету, птицы разносили новости, вода шептала о своём,  а внутри у него будто сердце зажали в каменных тисках. Он снова и снова возвращался мыслями к прошлому вечеру. К её глазам, к её губам, к её дыханию. К тому мгновению, когда всё вокруг, вдруг, стало правильным, и, именно, от этого было страшно.
- Я не имею права, - повторял он себе.
Он знал правду. Знал, как пал Светогор. Он был благодарен отцу, что не взял его с собой в ту ночь, но груз вины все равно не давал дышать. Он слышал тот разговор. Случайно, прячась, задержав дыхание, когда голоса Яровита и Велеслава прорезали сумерки, как острые мечи. Он не понял тогда всего, но понял главное: смерть старейшины была не делом войны, а  делом предательства. И он промолчал. С той минуты молчание стало его тенью. Его не покидало ощущение, что его руки тоже запачканы в крови, хотя, он не держал оружия в ту ночь.
А теперь — Ладомира. Дочь Светогора. Он сидел на поваленном стволе, сжав ладони так, что побелели костяшки. Если бы она знала… Если бы, хоть на миг догадалась, что он носит в себе эту тайну,  она бы близко к нему не подошла, он стал бы для нее кровным врагом. Он был в этом уверен. И, всё же, сердце упрямо шло наперекор разуму. Он хотел увидеть её. Хотел услышать её голос, убедиться, что вчерашний поцелуй не был наваждением, не был жестокой игрой судьбы. Хотел, и ненавидел себя за это желание. Арнвальд поднял взор к солнцу. Пора. Внутри него всё трепетало, и давило одновременно. Он быстрым шагом вернулся в свое поселение, и сразу направился в конюшню. Сегодня он решил взять с собой верного спутника, своего коня Скадира. Скадир позволял себя седлать только Арнвальду, и чувствовал своего хозяина без слов. Часто Арнвальд находил ответы на свои вопросы в умных глазах Скадира. Арнвальд застал Скадира стоявшим неподвижно, и смотревшим в сторону заката. Он погладил своего друга по гриве, и сказал:
- Хочу тебя с ней познакомить, - конь фыркнул в ответ.
Арнвальд оседлал Скадира, лихо запрыгнул в седло, и они помчались в закат, к озеру. По дороге, пока еще не выехали за границы селения, Арнвальд успел на скаку сорвать ветку белой сирени. И, снова защемило сердце, он вспомнил, что куст давал его отцу Светогор.

До озера Арнвальд добрался первым. Вода лежала ровной зеркальной гладью, над водой причудливо зависали стрекозы, и тянуло прохладой. Арнвальд спешился и стал ждать. Он услышал её раньше, чем увидел. Тихий шелест травы, осторожные шаги , так ходят те, кто сомневается, но всё же идёт. Ладомира вышла из-за ив. В светлом платье, с распущенными волосами, в которых путались солнечные отблески, она показалась ему нереальной , как сон, что, вдруг, стал плотью. Увидев его, она остановилась, словно хотела повернуть назад, но не посмела.
— Ты пришла… — сказал он глухо, и сам удивился, как дрогнул его голос.
— Я не знаю, правильно ли это, — ответила она. — Но ноги сами привели.
Он сделал шаг к ней, потом ещё один, но остановился, будто боялся спугнуть. Протянул ветку сирени.
— Это тебе.
Ладомира приняла цветы, и на миг их пальцы коснулись. Этого хватило, чтобы дыхание остановилось у обоих.
— Он красивый, — сказала она, не глядя на Арнвальда, — твой конь.
Скадир, будто понял, что это о нём, повернул голову и внимательно посмотрел на девушку. Ладомира подошла ближе, осторожно протянула ладонь. Конь фыркнул, тёплым дыханием коснулся её пальцев, и позволил погладить себя по шее.
— Он тебя принял, — тихо сказал Арнвальд. — Это редко случается, почти никогда, - улыбнулся он.
— Значит, он умнее нас, — слабо улыбнулась она.
- Хочешь, покажу тебе красоту, - спросил Арнвальд.
Ладомира кивнула. Он помог ей устроиться в седле перед собой. Ладомира напряжённо вздохнула, когда его руки сомкнулись вокруг ее стана. Скадир рванулся вперёд, сначала шагом, потом быстрее, быстрее… Луг распахнулся перед ними зеленым океаном, трава хлестала по ногам, ветер рвал дыхание, смеялся в волосах. Ладомира не удержалась и расхохоталась, вторя ветру — звонко, свободно, так, как никогда этого не делала. Арнвальд наклонился к её уху:
— Держись! – и пришпорил коня еще сильней. Конь летел стрелой.
Скадир нёс их легко, будто знал дорогу лучше любого человека. Луг сменился редколесьем, потом снова распахнулся, трава стала ниже, светлее, словно выгоревшая от нездешнего солнца. Ветер здесь был иным: холодным, настороженным, пахнущим камнем и снегом, хотя стояло лето.
— Арнвальд… — Ладомира обернулась к нему. — Мы далеко уехали?
Он хотел ответить спокойно, но сердце, вдруг, сжалось. Он узнал это место, хоть никогда раньше его не видел. Впереди земля начинала подниматься, и из неё, подобно, кости из плоти мира, вырастал Белый Перевал. Каменные глыбы стояли тесно, образуя узкий проход, а сами камни были не просто светлыми, они светились изнутри, матово, холодно. Ни травы, ни цветов там не было. Только камень… и тишина. Скадир сам замедлил шаг. Арнвальд резко натянул поводья.
— Дальше нельзя, — сказал он тихо.
— Почему? — Ладомира смотрела вперёд с невольным восхищением. — Здесь красиво… 
Он медлил. Перед глазами вспыхнул тот разговор, услышанный однажды: голоса отца и Велеслава, шёпот, слова о Перевале, о силе за ним, о Роде, который не подчиняется никому, и о Светогоре…
— Это земля Хранителей, — наконец, ответил он. — Род древний. Они охраняют дорогу в Звездную Долину, и никогда, никому, ничего не прощают. Через Перевал не проходят просто так.
— А ты… ты знал об этом месте? — насторожилась Ладомира.
Он посмотрел на неё, и в его голубых глазах мелькнуло что-то тёмное , вина, которую он не имел права разделить с ней.
— Я слышал, — коротко сказал он. — Случайно.
Они спешились. Камни у Перевала были тёплыми на ощупь. Ладомира провела ладонью по белой поверхности и вздрогнула.
— На нас кто-то смотрит, — прошептала она.
И в тот же миг из тени между камнями вышли люди. Их было трое. Высокие, светловолосые, в простых одеждах, но странно цельных, без украшений, без знаков Рода. Лица спокойные, глаза внимательные, слишком внимательные.
— Вас занесло слишком далеко, — сказал старший. Его голос был похож на течение подо льдом. — Белый Перевал не зовёт случайных.
Арнвальд шагнул вперёд, прикрывая Ладомиру собой.
— Мы не знали, — сказал он. — Мы уже уходим.
Хранитель посмотрел сначала на него, потом на Ладомиру. И задержал взгляд.
— Ты знаешь, куда пришла, девочка? — произнёс он мягко.
Ладомира побледнела.
— Мы ничего не ищем, — сказала она. — Мы просто…
— …нашли друг друга, — закончил за неё Хранитель.
Повисла тишина. Даже ветер стих.
— Передайте тем, кто идёт за вами, — продолжил он, глядя прямо на Арнвальда, — что Перевал не берут силой. И союзами — тоже. За ним не золото, и не власть. За ним то, что ломает.
Арнвальд понял: они знают. Или чувствуют. Он молча кивнул, взял Ладомиру за руку и повёл прочь. Уже отойдя, он оглянулся, Хранители снова стали частью камня, будто их и не было. Когда они оказались достаточно далеко, Ладомира вырвала руку.
— Ты знал, — сказала она глухо. — Ты что-то скрываешь от меня, - и тут же вспомнила про тайну, которую носит она. Пристально посмотрев на Арнвальда, Ладомира, вдруг, произнесла:
— Если ты идёшь туда, куда мне нельзя… значит, мы всё равно туда придём. Только разными путями.
Они снова вскочили на коня и помчались прочь от Белого Перевала, будто сама земля подталкивала их назад, в живое и тёплое. Скадир шёл легко, почти играя, трава ложилась под копыта, и луг снова раскрывался перед ними — широкий, зелёный, дышащий летом. Но небо менялось на глазах. Синь сгущалась, наливалась свинцом, набежали огромные темные тучи, по краям туч проступало золото от спрятанных солнечных лучей. Ветер  стал резче, но не холодным, а наполненным запахом нагретой земли..
— Будет дождь, — радостно сказала Ладомира, словно ждала его.
Арнвальд остановил Скадира, помог ей спрыгнуть, и в тот же миг где-то далеко и глухо раздался гром. Первая крупная капля упала Ладомире на лоб, скатилась по щеке.
— Бежим! — крикнула она.
Они побежали по лугу, взявшись за руки, смеясь, спотыкаясь в высокой траве. Хлынул летний ливень, тёплый, щедрый,  будто небеса решили вылить всю свою радость разом. Капли били по плечам, по волосам, по губам, и трава мгновенно наполнилась блеском. Ладомира бежала впереди, тянула его за собой, её платье прилипло к ногам, волосы потемнели и рассыпались по спине. Она обернулась, и её серые глаза светились так, будто в них отражалась сама гроза. Арнвальд подхватил её на руки, закружил, и они кружились вместе под дождём, под грохот грома, под вспышки молний. Мир сузился до их смеха, до сцепленных рук, до этого мгновения, которое хотелось удержать навсегда. Они упали в траву, мокрую, сладко пахнущую мёдом и зеленью. Дождь бил по лицам, по ресницам, смешивался со смехом и дыханием. Арнвальд провёл ладонью по её щеке, смахивая капли , не различая, где дождь, а где она сама.. Он наклонился к ней, их лбы соприкоснулись, и в этом шуме воды и грома  стало удивительно тихо, как бывает в самом сердце бури. Он осторожно потянулся к её губам, давая судьбе второй шанс, остановить его. Но судьба молчала. И тогда, он поцеловал Ладомиру глубже и отчаяннее, чем в первый раз, будто хотел остаться в этом мгновении навсегда, даже, если придется за это заплатить слишком дорогой ценой. Поцелуй длился долго. Первой опомнилась Ладомира.
- Мне пора, - сухо и твердо произнесла Лада, но сама все еще не могла вынырнуть из глубины его глаз.
- Мы тебя проводим, - на этот раз уверенно заявил Арнвальд.
Они простились в безопасном месте от посторонних глаз. Договорились завтра увидеться вновь. И Ладомира словно видение скрылась из виду, прижимая к груди ветку белой сирени.
Дома ждала ее Милгвета. С пронзительным взглядом она устроила девушке допрос. На этот раз Ладомире удалось успокоить Милгвету. Но Ладомира удивилась себе, как она умеет искусно лгать. Она ненавидит ложь всем своим существом, и ей пришлось это сделать.
- О, Боги! Что же с нами будет? Матушка, отец, как же вы мне нужны! – взмолилась Ладомира к небесам. А гроза все еще не прекращалась, и ливень смывал этот день, будто прятал их тайну между своих струй.