Лис, Ли и компания. абсурдные истории. 6-8 главы

Глава шестая
А что же в это время Ли?
Ли сидела у окна, в которое залетал ветер, шуршащий страницами давно нечитанных книг и гоняющий в кружке чайный пакетик как лодку в шторм. На полу лежал ворох разноцветных тряпок, ниток, пуговиц и чего-то, что, возможно, когда-то было носком, а теперь — полноценный лосось с глазками на пуговицах и вышитым сарказмом на морде. Ли шила рыб. Да-да. Именно рыб. Ни кукол, ни зверей, ни чепчики для ежей, а мягких, плюшевых рыб. У каждой — характер. У одной — взгляд, будто она знает про тебя всё и немного больше. У другой — ротик-скобочка, как у директора школы. А третья вообще с хвостом, нашитым задом наперёд. Это была ошибка, но Ли решила, что так даже интереснее — вдруг это рыба-интроверт, которая плавает хвостом вперёд, чтобы никого не видеть. Иногда Ли складывала их в старый чемодан, подписанный несуществующим адресом: «Куда-надо, Дом Рыбьих Надежд». Иногда запускала их в пруд и наблюдала, как они грустно тонут, вызывая у местных лягушек ощущение неполной реальности. А однажды она даже подарила одну рыбину чайке, но та съела пуговицы и три дня не разговаривала — возможно, из-за обиды, возможно, из-за пищевой философии. Ли не считала это странным. Просто кто-то варит борщ, кто-то строит ракеты, а кто-то вшивает в треску маленькие секреты — например, клочок письма, которое она не решилась отправить. Или карту. Или просто мысль. Потому что иногда рыба может доплыть туда, куда не долетают слова. И если кто-то скажет, что Ли сошла с ума — пусть. Быть может, этот кто-то просто давно не шил рыб.

— Осторожней с жабрами, рыжуля, — прохрипела рыба. Ли замерла. Молнией пронеслась мысль: или у меня передоз кофе, или это действительно было. Она медленно подняла взгляд. Мокрая тряпичная рыба, похожая на порванный тапок с глазами, шевельнулась и покосилась на неё с укором. — Я вообще-то мыслящая субстанция, а не декор для подушек! — продолжила она и встряхнулась, обдав Ли каплями, как наглый таксист с лужи. Ли молчала. Потому что ну что тут скажешь, когда у тебя во дворе начинается диалог с тряпичной рыбой из машинки? — Ты же сама меня сшила, — упрекнула рыба. — Что ты ожидала? Что я буду просто сидеть и улыбаться, пока меня вешают за хвостик? Я между прочим имела мысли. Пусть немного скомканные и влажные, но тем не менее!
— Это абсурд, — сказала Ли, начиная тереть виски, на случай если можно стереть происходящее.
— Абсурд — это гладить рыбу, чтобы потом положить её на полку и делать вид, будто это нормально. Где твой бунтарский дух, Ли? Где, прости, твоя крючковатая искорка?
— Может ты глюк? — спросила она с надеждой, и слегка ущипнула себя за бедро. Боль была вполне реальной. Рыба — увы, тоже.
— Глюк у тебя в кофемолке. Я — философская необходимость. Ты сшила меня, потому что тебе не хватало разговоров. И вот она я. Говори.
Ли вздохнула. Поставила рыбу на край стола, где она, перекатываясь с жабры на жабру, пыталась принять позу значимости.
— И чего ты хочешь? — устало спросила она.
— Карася, — ответила рыба. Ли моргнула.
— Ты ж вроде и есть карась? — Вот именно. Глубокая ирония. Я хочу себя. Хочу понять себя. Ты не находишь в этом поэтического конфликта?
— Ну и дичь, — сказала Ли и пошла ставить чайник. Рыба перекатилась ближе к краю стола и объявила:
— Я останусь с тобой. В качестве внутреннего сомнения и да, зови меня Сельдофонс.
— Лучше бы в качестве подставки под кружку. Сельдофонса мне еще не хватало, — буркнула Ли, но в глубине души ощутила... какое-то странное, чуть колючее, но почему-то нужное тепло. На всякий случай она бросила взгляд на остальных рыб, сушащихся на веревке. Все молчали. Пока.

Глава седьмая
На следующий день Ли проснулась от того, что кто-то негромко читал стихи.;Голос был сиплый, с интонациями драматурга на пенсии и слабым хлюпаньем — как будто кто-то пил чай из себя.;— «Я вышит крестиком, но мыслью — прям... строка.;И если жить не вышло — я хотя бы как строка».;— Прекрати, — простонала Ли, запуская подушку в сторону звука. — Шесть утра. Даже чайник ещё не верит в жизнь.;— В этом и трагедия, рыжуля, — выдохнул Сельдофонс и философски уронил один из пуговичных глаз. Он скатился под кровать и спрятался между книгой «Атлас грибов средней полосы» и пустой коробкой с надписью «Важное».;— Ну всё, теперь ты ещё и циклоп.;— Называй меня Одиссеем, я готов к странствиям.
Ли села на край кровати и устало уставилась на рыбу. Сельдофонс уже дёргал себя за нитки и пытался изобразить шляпу из чайной салфетки.
— Ли, я размышлял ночью. Пока ты бессовестно спала, я думал: может, меня стоит отпустить?;— В смысле — в пруд?;— Нет, в общество. Я чувствую в себе миссию. Я мог бы вести кружок по вышивке и самопознанию. Или записывать подкаст «Булькаем глубже». Ты не представляешь, сколько неуслышанных рыб в этом мире...
Ли вздохнула и пошла ставить чайник. Сельдофонс подпрыгнул — насколько мог, с учётом отсутствия скелета — и покатился за ней по полу, по пути случайно запутавшись в бахроме ковра и застряв между тапком и журналом «Современная энтропия».
— Кстати, ты снова шила ночью, — пробормотал он. — Я видел. Ещё одна рыба. Та, с глазами из старых пуговиц от пальто и ртом в форме вопроса. Она странная. Молчит, но смотрит, будто знает, что в мире не хватает одной книги. И эта книга — ты.
— О господи, ты читал инстаграмные цитаты?;— Нет, я вдохновлён.
В этот момент новая рыба — та самая, с глазами от пальто и ртом-вопросом — соскользнула с подоконника и, приземлившись мягко, как философская мысль в понедельник, прошептала:
— Глубина начинается с пены.
Ли посмотрела на Сельдофонса.;— Ты с ней говорил?;— Нет. Она сама. Возможно, это поэтесса.
Они оба уставились на неё. Та загадочно кивнула и пошла куда-то в сторону шкафа, как будто у неё там назначена встреча с совестью.
Ли присела на кухонный стул и прошептала:;— Я, кажется, больше не одна.
Рыба-карась кивнула.;— Добро пожаловать в Рыбное Сознание, Ли. Всё только начинается.
— Ты, главное, не клади меня обратно! — сказала рыба, немного захлёбываясь в собственном наполнителе. — Я к мокрому больше не вернусь. Ни за что.
Ли, всё ещё держа её двумя пальцами за хвост, прищурилась:
— А что будет, если я тебя отпарю утюгом? Для формы. Всё ж таки товарный вид.
— Тогда я обижусь. И распушусь обратно. Я вообще обидчивая, — ответила рыба и мигнула пуговичным глазом. — Меня, между прочим, звали Сардина. А теперь ты мне дашь новое имя?
Ли задумалась. Рыба, хоть и тряпичная, смотрела на неё с претензией, как кот, которому пообещали колбасу, но дали варёную морковь.
— А давай ты будешь Гипотеза? — предложила Ли. — У тебя голова сомневающаяся. Как у тех, кто точно знает, что всё не так, как им говорят.
— Гипотеза... — протянула рыба. — Это сильно. Надеюсь, я оправдаю. А теперь скажи честно — зачем ты нас шьёшь?
Ли чуть покраснела. Не от стыда — просто утюг, стоящий рядом, дышал жаром, и в мастерской было душно от мысли.
— Потому что мне снится море. Часто. А потом мне хочется, чтобы оно было рядом. Хоть в виде рыб. Пускай они и из ткани, и пахнут не солью, а шалфеем и мятой.
— А где другие? — спросила Гипотеза, оглядываясь на полку, где в расслабленных позах лежали десятки таких же рыб. Кто-то был с вышитыми усами, кто-то с татуировкой "нет худа без хвоста".
— Некоторые я отпускаю. В озеро, в пруд, один раз в фонтан. Пусть живут, как хотят. Некоторые остаются тут. Они — публика. Я с ними репетирую разговоры.
— А меня ты куда? — голос рыбы стал тревожным, как у мягкой игрушки с экзистенциальным кризисом.
— Тебя? — Ли улыбнулась. — Тебя я, пожалуй, возьму с собой. У нас тут друзья змея воздушного строят, чайки улетают не в ту сторону, коты загадочные... Думаю, ты отлично впишешься.
Гипотеза расправила плавники:
— Только не мочи меня больше, ладно? Я могу быть сомнительной, но не мокрой.
Ли кивнула и аккуратно посадила рыбу в карман. Там уже лежали пуговица, конфета в фантике и сложенный вдвое список «Что не забыть быть». Сверху Ли приписала: «Гипотеза. Не забыть быть».
И вышла навстречу ветру.

Глава восьмая
Ли и гусь
И тут Ли пришла мысль — неожиданная, как сквозняк в запертой комнате: а хорошо бы, если бы ей навстречу выбежал гусь. Да не просто гусь, а солидный такой, с благородной осанкой, раскинутыми крыльями, как будто собирается обнять весь мир — или хотя бы её. Он бы мчался на кривых лапах, чуть подпрыгивая от важности, и вопил бы:;— Глииии! Глииии!
Пусть даже картавил слегка — зато с душой.
— Гусь? — осторожно переспросила Гипотеза из кармана. — Это у тебя, простите, от недостатка романтики или избытка витамина С?
— Я просто... — Ли поправила челку. — Подумала, что это был бы знак. Или хотя бы... дружеский акт.
— Дружеский акт — это когда тебе уступают последнюю зефирину. А гусь с объятиями — это уже манифест.
Но Ли не ответила. Она смотрела вперёд, туда, где дорога делала поворот за старую калитку, а за ней начиналась территория «а что, если».
И в этот момент, как это обычно бывает в местах, где тканевые рыбы разговаривают, чайки пьют ром, а небо пахнет смородиной — из-за поворота действительно вылетел гусь.
Да, именно вылетел. Во всей своей белоперой торжественности, с раскинутыми, как концертные занавесы, крыльями. Он был огромный, слегка потрёпанный жизнью (возможно, кем-то подстрижен по молодости), но с выражением такой неистовой радости, что даже ромашки у дороги, казалось, на секунду стали выше, чтобы получше разглядеть эту сцену.
— Глииии! — закаркал он, будто знал, кого зовёт. — Я гшёл! Потом бегжал! Потом летел! А тепгерь — обгнимааааать!!!
Ли застыла. Потом шагнула вперёд.
— Гипотеза, держись, — сказала она.
— Я, конечно, тряпичная, но тоже волнуюсь, — пробормотала та.
И тут гусь — почти как в кино, только без музыки и с лёгким скрипом лап — подскочил, взмахнул крыльями и влепился в Ли всей своей широкой гусиной сущностью. Обнял так, как могут обнимать только существа, которые не умеют держать дистанцию. С искренностью, напором и перьями в носу.
Ли засмеялась — громко, громко, как лиса которую внезапно нашёл тот, кого она никогда не искала, но почему-то ждала.
— Ты кто такой? — спросила она, вытирая слёзы и пух.
Гусь важно вытянул шею:
— Я пгосто гусь. Но могу быть гем гугодно. Хоть смыслом. Хоть начагом гего-то стганного. Или даже пгодолжением.

Они шли по тропинке, которая давно не имела чёткого начала и, как назло, ещё раньше потеряла направление. Гусь топал уверенно, будто точно знал маршрут, хотя пару раз всё-таки споткнулся о собственные лапы. Ли шла рядом, держа в лапе кружку с недопитым чаем — пусть даже он уже был холодным и с лёгкой нотой тряпочной философии.
— Ну и куда мы идём, о великий навигатор с перьями? — спросила она, закатывая глаза, чтобы не видеть, как Гипотеза в кармане устраивается поудобнее.
— Гак гуда? — удивился гусь. — Впегёд. Мы же гегои, гак-нигаг.
— Герои? — фыркнула Ли. — Я шью рыб и разговариваю с гусём.
— Именго! — он расправил крылья. — Это же почти глассическая мифогогия. Ты — избганная. Я — твоё пегнатое пговидение. А эта гыба...
— Я концептуальная деконструкция скуки, — буркнула Гипотеза.
— Вот, видишь! У нас даже втогостепенные пегсонажи с манией вегичия. Всё гаг надо.
Ли уселась на поваленное бревно. Гусь притормозил и, помедлив, присел рядом, как будто собрался вести серьёзный разговор. Но с первого раза у него не получилось — лапы разъехались, и он грохнулся боком.
— Сгушай, — сказал он, отряхиваясь, — я вот тут подумал. А вдгуг ты всё-таки не пгосто так шьёшь этих гыб?
— Саркастических рыб с пуговицами вместо глаз? — Ли хмыкнула. — Ну да, вполне звучит как глубокий духовный путь.
— А почему бы и гнет? — не сдавался гусь. — Могет, ты им вшиваешь то, что не можешь сказать всгух? Или пегедаёшь что-то, чего сама не понимаешь?
— Или просто страдаю от избытка ткани, кофеина и отсутствия социальных рамок, — задумчиво сказала Ли.
Наступила пауза. Лёгкий ветер гонял пыльцу по поляне. Вдалеке квакнула лягушка, видимо, не одобряя дискуссию.
— А могет, — сказал гусь совсем тихо, — ты сама — одна из таких гыб. Пгосто гто-то тебя сшил, вгожил пуговицы, пагу стгочек и отпустил пгавать. А тепегь ты ищешь, гто это сдегал.
Ли медленно посмотрела на него. В глазах у неё отражался вечер, и в этом вечере впервые за долгое время не было одиночества. Только немного гусиной мудрости, чай с намёками и карман, где кто-то вечно шепчет скептические мысли.
— Если ты прав, — сказала она, — и я действительно сшита, то мне явно не хватило инструкции по эксплуатации.
— Инстгукции — это для микговолновог. Ты — пгоизведение исгусства.
— А ты?
Гусь надулся:
— Я? Я вообще гегенда. Со вгемён Вегикой Гусиной Саги.
— Это ты сейчас выдумал?
— Гонечно. Но пгозвучало же гогошо?
Они засмеялись.
А потом Ли встала. Посмотрела вперёд, туда, где начиналась роща. И вдруг очень ясно поняла: путь есть. Он странный, непредсказуемый и, скорее всего, мокрый от ряски и глупостей — но он есть.
— Ну что, идём дальше? — спросила она.
— Идём. Ггавное — если встгетим ещё гого-то, не удивгяйся. В этом лесу бывает всягое. Даже здгавый смысл.
— Его я давно не видела, — сказала Ли. — Надеюсь, он хотя бы не разговаривает в рифму.
Из кармана тяжело вздохнула Гипотеза:
— Если вы заведёте песню, я переселюсь в чайник.
И они пошли.
Лес впереди дышал ароматом чего-то нового. Может быть — откровения. Может быть — очередной глупости. А может, это был просто запах приключения, в которое не звали, но в которое шагнул, потому что не можешь иначе.