Баллада о фантомном билете

«О чём писать-то? О мыслях в голове? Увольте!
Пустая это трата сил», —
Поэт отёр пот со впалого виска,
Скрутил цигарку из упрямого самосада,
Затянулся так, что облаком едким
Наполнилась жаркая берлога.
«Кхе-кхе… Терпка, как судьба. Слушай, Платоныч,
А не сладить ли нам балладу?
О тебе, допустим?»
«Обо мне? Не стоит.
Да и что я? Пыль».
«Как что? Ты был влюблён же?»
«Был… Недотрога, да с характером бенгальским…»
«Так!» — поэт махнул рукой, сбивая пепел. —
«Вот он, сюжет. Говори. Всё в рифму
И со слогом положу, как камень в перстень».

Он в билетной кассе, в клетке за окошком,
Продавал надежды на иной, блистающий кусок бытия.
Продавал свидания с Мельпоменой, с музыкой, со страстью,
А сам жил в тиши, где пыль ложилась на подоконник,
Словно пепел времени.
И вот однажды — вспыхнуло, как спичка о коробок,
Явилось платье летнее, и шляпка, и глаза,
Где зной таился, обещая грозы.
«Мне, — прозвучал надменный голос, — на «Грозу». На среду. В ложу».
Он засуетился, ползал по журналам,
Листал страницы, полные цифр и дат.
И сердце, вдруг сорвавшееся с цепи,
Стучало: «Нет билета! Нет! И не бывало!»
Мир сузился до экрана, до строки роковой.
«Увы… Всё продано».
Она вздохнула, тень упала на ресницы,
И он, себя уже не помня, лжец и рыцарь,
Воскликнул: «Стойте! Есть один! Всего один!
Как раз на тот ваш день, и в ложе, что просили».
Она взметнула взгляд: «И что же? Кого
Мне нужно для такого чуда убить?»
«Мою любопытность, — выдохнул Степан. —
Скажите имя?»
«Можно просто — Милена».
«Степан. И очень рад. Раз уж билет достался вам,
Позвольте отметить это? Ресторан «Капризный узор».
Завтра в восемь? Без условностей. Просто встреча.»
«Не обольщайтесь.
Вы не в моём вкусе. И не надейтесь.
Но раз уж дело в билете… Ладно. В восемь.
Не опаздывайте. Терпеть не могу я.
И… улыбку уберите. Всё. До завтра».

Она ушла, оставив запах роз и строгости.
А он, очнувшись, бросился вдогонку,
Схватил за тонкость запястья, прикоснулся губами.
«Прощаться нужно… так».
Она смутилась,
Шёпотом бросила: «Ладно… До свидания»
И скрылась в толпе, не обернувшись даже.

А завтра был ресторан, и звон бокалов,
И взгляд её, колючий и пристальный.
Он говорил о пьесах, о порывах,
О том, что жизнь скучнее афиш жёлтых.
Она смеялась редко, пила кофе
И спрашивала вдруг про тот самый билет.
«Всё в порядке, — он клялся, — я припас его отдельно».
И закрутился водоворот свиданий:
Прогулки в парке, споры до хрипоты,
Её капризы, вспышки, внезапный смех,
Его надежда, трогательная, зыбкая.
Он верил, что она, привыкнув к образу его,
Увидит в нём того, кто нужен, кто любим.
Он продавал чужие сны, а для себя купил
На семь коротких дней один — ослепительный и лживый.
И вот тот вечер. Театр. Мрамор, бархат.
Она в шелках, холодна и прекрасна.
Он ждал её у входа, с букетом белых роз,
Как символ чистых, новых начинаний.
«Ну что, Степан, ведите в нашу ложу.
Я жду тот миг с тех самых пор, как встретила вас».
И тут он понял, что игра сыграна.
Концы сплелись в один тугой и горький узел.
«Милена… Билета… нет. Я обманул.
Его не было с самого начала».
Тишина повисла между ними,
Кристальная, звенящая, как хрусталь.
«Как?.. — прошептала она. И тишина лопнула. —
Как ты смел?! Ты думал, я не стану требовать?!
Что буду просто так твоей приманкой, глупой рыбкой?!
Ты продал воздух! Ты построил замок из тумана!»
Она кричала. Злость, презренье, боль
Кипели в ней фонтанной грязной пеной.
И он стоял, безмолвный и разбитый,
Держа вперёд те розы, как щит жалкий.
И тут её рука, стремительно и резко,
Вырвала букет из его ослабевших пальцев.
И белая дугой, шипящая от гнева,
Грянула по лицу ему цветочной тяжестью.
Шипы оставили червонные зарубки,
Лепестки, как снег, посыпались на фрак.
«Чтоб ты… Чтоб ты… Не смей! Никогда!» —
И, громко плача от бессилья и позора,
Она умчалась, растаяв в темноте.

Он долго стоял, собирая лепестки,
Прижав к щеке размочаленный, сломанный стебель.
И понял, что продал в тот миг не фантомный билет,
А доверие — за призрак близости.
И что единственный спектакль, что удался, —
Был этот, где он лжец, а она — жертва,
И где финалом стал не поцелуй, а пощёчина,
Нанесённая букетом белых, слишком белых роз.

«Вот… — Платоныч выдохнул и стих. —
Вся история. Поэзия не вышла».
Поэт стряхнул пепел, взгляд зажёгся углем:
«Выходит. Грубая. Но — честная поэзия.
Он билет продал в рай, которого не строил.
А она купила, хоть и требовала чётко.
Оба обманулись. Оба были правы.
И оба — виноваты. Так рождаются стихи,
Платоныч, не из сладких грёз, а из осколков,
Из шипов, из крика и из горького дыма».
И вновь закрутил цигарку, глядя в стену,
Где тень от лампы танцевала тихий танец
Про билет, которого не было, и про любовь,
Что в морду получила букетом белых роз.