О сонете как дараносице

.



О СОНЕТЕ КАК ДАРАНОСИЦЕ:
к теологии малой формы в горизонте вечного возвращения праздника

Рождество в мировой истории – это, когда Время, по выражению богословов, вошло во время, а Слово облеклось в плоть, т.е. представляет собой метафизический разлом в ткани реальности, через который в мир изливается свет иного измерения. В этот день сонет, становится для поэта, пытающегося выговорить неизреченное, духовным выбором, попыткой удержать в словесных тисках сияние невместимой тайны, поскольку в самом устройстве сонета, в его принудительной симметрии и внезапном преодолении её в вольте, в драматическом переходе от тезиса октавы к синтезу секстета, уже заложена внутренняя теология: это история о воплощении бесконечного в конечном, о благой несвободе, ведущей к высшему освобождению, о страдании формы, преодолевающей себя в момент кульминации, – что есть, в сущности, точная аналогия рождественского чуда, в котором абсолютная свобода Божественной воли заключает себя в абсолютную несвободу человеческого тела и исторических обстоятельств. Сонеты же, написанные к Рождеству или иным христианским праздникам особая литургическая практика, словесная евхаристия, когда поэт, подобно священнику в алтаре, совершает пресуществление личного переживания в событие вселенского масштаба, пытаясь втиснуть космический холод Вифлеемской ночи и жар яслей в ложе строфы, рифмы и метра, которые из технических ограничений превращаются  в элементы аскезы, в средство очищения слова от всего случайного и профанного.

Именно в этом аспекте –  сонета  как формы молитвенного сосредоточения – становится понятна его многовековая притягательность для поэтов, чье творчество так или иначе соприкасалось с христианским переживанием мира, от Джона Донна, в чьих «Священных сонетах» богословская мысль бьётся в конвульсиях страстной преданности, до русских поэтов Серебряного века и диаспоры, для которых Рождество часто являлось последней опорой в мире распадающихся смыслов. Сонет к празднику –  это всегда попытка найти адекватный словесный эквивалент тому, что по определению стоит за гранью языка: тишине, сошедшей на землю, свету, разгоняющему тьму веков, крику Младенца, отменяющему прежние законы бытия. Поэтому его структура неизбежно становится иконологичной: октава –  это мир в ожидании, ветхозаветный закон, пророчества, путь волхвов и смущение Ирода; вольта – это момент Рождения, когда происходит чудо; а секстет –  это уже новозаветное осмысление, поклонение пастухов, ликование ангельских хоров и отсвет этой радости в душе самого поэта, который из свидетеля пытается быть соучастником. Рифма в таком сонете  становится намёком на всеобщую связанность твари, освящённой Боговоплощением; каждая цезура –  это возможность для благоговейной паузы, для вдыхания тайны; а жёсткость формы –  это подобие тех яслей, которые, будучи грубыми и тесными, вместили в себя невместимое.

В результате, рождественский сонет является проверкой на прочность как для веры поэта, так и для его мастерства, поскольку в моменте творения невозможно спрятаться за красивой метафорой или эмоциональной вспышкой: любая фальшь, любая формальная неточность, любое смысловое упрощение оборачиваются не эстетическим просчётом, а кощунством, выявлением внутренней пустоты там, где декларируется полнота. Это жанр, требующий абсолютной искренности, достижимой только через абсолютное владение ремеслом, через ту самую «благую несвободу», которая одна и может стать проводником подлинной свободы духа. И в этом смысле каждый такой сонет –  будь то размышление о Вифлеемской звезде как о «холодном знаке» мировой оси у одного автора или попытка услышать в колыбельной «ритм, что правит мирозданьем» у другого –  превращается из литературного факта в акт исповедания, в малый кирпичик в том великом храме Поэзии, который строится «ради праздника, ради свободной глубины общения» – общения, в данном случае, не только между людьми, но и между временем и вечностью, между страдающим, ищущим словом и безмолвным Словом, ставшим плотью.

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ СОНЕТЫ

ПУСТЫНЯ

Всё та же Иудейская пустыня.
Раскалены и камни, и песок.
Дрожащим маревом бурлит поток
Воздушных фресок-миражей доныне.
В них «Голосом молчанья» стал Восток,
Добытой из глубин сознанья глиной,
Сплетённой солнцем тонкой паутиной,
В которую попался мотылёк.

Христос воскреснет, а пока Христос –
Младенец в тихом, каменном вертепе,
И блеянье овец, и запах хлеба,
И в шёпоте неслышимом: «Сбылось!»

И шелестом листвы олив: «Осанна!»
Откликнулась долина Иордана.


БЛИЗ ВИФЛЕЕМА

Вертеп – вселенная в миниатюре.
Ночного неба отблеск – тёмный свод.
Дыхание вола, земли, пород,
Младенца и Творца, звёзд и лазури…
Что ж ясли из ветвей масличных буры,
Как жертвенная кровь? Что ж время ход
Засохшим тростником небесный брод
Скрыл на века? Волхвы глядят с прищуром.

Мария доит рыжую козу,
Иосиф чинит ремешок сандалий,
В ладошке виноградную лозу
Сжав, спит младенец, не в венце печалей,

А с верой в жизнь, и в смысл её, и в свет,
На вопль всех бед, рожденьем дав ответ.


ЗЁРНА РОЖДЕСТВЕНСКИХ ЗВЁЗД

«Христос» не имя – Слово слов поверх
Написанное текстов ветхих библий.
Светящейся тропой пронзает смерть,
Столкнув в пыль дней, в её же омут гиблый.
Не миражей – иных дыханий твердь
Покорность душ и скудость пашен зыблет.
Светящейся сохой взрывает смерть
И зёрна жизни в раны сердца сыплет.

Зерно ли Вифлеемская звезда?
И явленность, и неопровержимость
Её – небес ночная глубина,
Глубин любой души непостижимость.

И мерный звук жующего вола,
И на стволе смоковницы смола.


ОЧЕВИДЦЫ

Похожие на древних истуканов
В холмах у Вифлеема, пастухи,
Закутавшись в суконные плащи
Сидят вокруг костра (спать слишком рано).
Трещит в огне сухой терновник. Странно
Волнение овец и гул в ночи
Не ветра – незапятнанной души,
Изведавшей все берега, все страны.

Души, готовой заковаться в плоть,
Беспомощного, чистого младенца.
Его ли подарил земле Господь
Вселенной, у которой солнце – сердце?

Когда уже не страх, а радость днесь –
Дрожит над вертвью световая взвесь.


ИРОД

Царь Ирод, мозаичные полы
Рассказывают о триумфах Рима,
Но язвой страхов сердце уязвимо,
Зачем в его края пришли Волхвы?
Кому дары и клятвы их даны?
Пурпурной тоги красота незрима?
Угрозой став, предсказанное имя
Достаточно признанию вины.

Об избиении младенцев вести –
Не ангельская весть, а голос тьмы,
Из-за одной единственной звезды
Облёк гнилую душу властью мести…

Но злобных орд не убоится свет.
Царь Ирод мёртв. Христос, распятый, – нет!


ДАРЫ ВОЛХВОВ

Со смирной алебастровый сосуд
С серебряной печатью фараона,
От трёх волхвов – три золотых короны,
В крестах которых блещет изумруд.
Застывших слёз босвеллии таённый,
Душистый ладан. Но не в даре суть, –
В ночи бездонной искоркой блеснуть,
Свет воскресив, ко тьме приговорённый.

Смерть победить приятием её
Всецело – от рожденья до распятья
И верой в непорочное зачатье
Хранить своё небесное жильё,

Прозрачное предвидение гроба
Пред ясным взором открывает тропы.


БЕГСТВО В ЕГИПЕТ

Всё также под копытами ослицы
Хрустит дорожный щебень, Слеп Синай –
Ему б смотреть на мир глазами птицы,
За горы и моря летящих стай.
В Египет бегство… Сможешь – осознай
Исход и возвращение, границы…
Что небеса – прообраз плащаницы,
А покрова – от бед спасают рай.

Иосиф прост, обдумав цепь несчастий,
Возможно, в мыслях тайных искушён
Желанием переписать свой сон –
В хлеву холодном роды, дни напастей.

Мария, сын, его лицо – заря.
Всё твёрже шаг, пустыня, путь. Не зря


НАЗАРЕТ

Проходит год. Египет. Назарет
И стружки кедра вьются под рубанком,
Как золотые кудри. Солнца свет
Горяч, как бок таннура спозаранку.
И кажется, что ласточки-беглянки
Вьют гнёзда там, где слышен им Завет
Не явленный ещё, и словно ангел
Крылом прикрыл от бед на тридцать лет

Дом тихий, плотницкую мастерскую,
Субботних трапез благостный покой
Спасенья путь, вздох тучи грозовой
И предопределённость роковую.

Так разрывает глиняный горшок
Проросшее зерно в условный срок.


==========
P.S. Будучи движимый тем смутным и настойчивым побуждением, которое по неведомой нам прихоти посещает иногда сознание в преддверии великих праздников, попытался отыскать в безбрежном океане русской поэзии – той самой, что, казалось бы, пронизана христианскими мотивами от сокровенных молитвенных стихов до громогласных од, – примеры рождественских сонетов, с изумлением, граничащим с недоумением, обнаружил зияющую пустоту, провал в культурной памяти, словно эта форма, эта идеальная словесная капелла, по какой-то негласной договоренности была сочтена неподходящей для интонации праздника, для передачи того, что передать по определению невозможно. И это открытие, странное и отрезвляющее, стало для меня не констатацией библиографического факта, а стимулом, который заставляет не ждать милостей от традиции, а браться за молот и долото самому, поскольку любой день, даже самый заурядный и растворенный в рутине, может и должен быть попыткой вписать в его белое поле нечто новое, – текст, картину, музыкальную композицию, – то, что способно вырвать миг из потока небытия, придав ему форму и, следовательно, вечность. Именно так, из осознания двойной пустоты – пустоты дня, требующего наполнения, и пустоты жанровой, требующей освоения, – родились восемь сонетов, не претендующие ни на что, кроме права быть, подобно восьми свечам, зажженным в полумраке огромного, почти безмолвного зала русской поэтической рождественской традиции.

Рождественский сонет (как я понимаю его теперь), – это не повествование и не гимн в привычном смысле слова, а скорее, тихая медитация на пороге тайны, когда каждая деталь обретает символический вес, а каждая рифма должна звучать как удар колокола, отзывающийся в глубине. Вот почему я начал не с яслей и не с поклонения пастухов, а с «ПУСТЫНИ» – того исходного пространства ожидания, жажды и духовной жажды, которое есть conditio sine qua non (условие, без которого нет) любого явления: всё та же Иудейская пустыня, с её раскалёнными камнями и дрожащим маревом, становится метафорой сознания, изнурённого поиском, в котором «Голосом молчанья» становится сам Восток, а пророк, попавший в паутину солнца, – всего лишь мотылёк, предвосхищающий своим жертвенным горением будущую Голгофу. В этом сонете, выстроенном как окно в вечность, («Христос воскреснет, а пока Христос – / Младенец…») является ключевым, удерживающим читателя в точке самого напряжённого ожидания, между пророчеством и его исполнением, когда чудо уже свершилось, но ещё не стало достоянием истории, а шепот «Сбылось!» и отклик долины «Осанна!» звучат как эхо, соединившее ветхозаветную пустыню с грядущим торжеством.

Именно от этой пустыни, от этого минимума, путь  ведёт к «ВЕРТЕПУ», который я попытался увидеть не как иконописную статичную картинку, а как живую, дышащую, тесную «вселенную в миниатюре», в которой дыхание вола, земли, пород и самого Младенца сплетается воедино, а ясли из бурых ветвей маслины неслучайно уподобляются жертвенной крови – намёк на крест, прорастающий уже в колыбели. Здесь важна была не патетика, а почти бытовая, смиренная деталь: Мария, доящая козу; Иосиф, чинящий ремешок сандалий; Младенец, сжимающий в ладошке не символ власти, а виноградную лозу – прообраз будущей евхаристической жертвы. Сонет должен был дышать не отстранённым благоговением, а тёплой, плотской, спасительной верой в жизнь, которая сама по себе и есть «ответ / На вопль всех бед» – ответ, данный не словом, а фактом рождения.

Последующие сонеты – это попытка обойти тайну с разных сторон, как обходят с лампадой темную икону, чтобы уловить отблеск лика. «ЗЁРНА РОЖДЕСТВЕНСКИХ ЗВЁЗД» – это размышление о Христе как о Слове поверх слов, о свете, который «светящейся сохой» взрывает смерть, а звезда становится зерном, брошенным в ночную глубь души. «ОЧЕВИДЦЫ» – взгляд извне, через призму простого человеческого недоумения пастухов, для которых событие сперва является как «незапятнанная душа» в ночи, а лишь потом – как «световая взвесь», дрожащая над вертепом. Здесь важен сам момент перелома, момент, когда страх отступает перед радостью, ещё не осознанной, но уже ощущаемой всем существом.

Не мог обойти я и тень, отбрасываемую этим светом: «ИРОД» – сонет о парадоксе власти, которая, будучи уязвлена одной-единственной звездой, обрекает себя на историческое небытие («Царь Ирод мёртв. Христос, распятый, – нет!»), и даже рифма этого сонета должна была следовать  безжалостной логике тленного мира, разбивающуюся о немоту вечности. И как антитеза ему – «ДАРЫ ВОЛХВОВ», где суть не в дарах, а в готовности «смерть победить приятием её», где прозрачное предвидение гроба открывает тропы к горним вершинам.

Этот небольшой цикл завершается движением: «БЕГСТВО В ЕГИПЕТ» как путь через пустыню снова, но уже с другим знанием, и «НАЗАРЕТ» как возвращение к тишине, к сокрытости, к тридцати годам простого труда, когда «стружки кедра вьются… как золотые кудри», а проросшее зерно «разрывает глиняный горшок» в условный, предопределённый срок. Эти финальные сонеты – о смиренном принятии пути, о доверии к промыслу, выраженному не в чуде, а в повседневности, которая и есть самое великое таинство.

Эти восемь сонетов – не последовательный рассказ, а восемь взглядов на одно непостижимое событие. Их написание стало для меня актом не утверждения истины, а вопрошания, попыткой через строжайшую дисциплину формы приблизиться к той тишине, из которой только и можно услышать отголосок ангельской песни. И если в русской поэзии действительно не хватало такой попытки, то пусть эти строчки будут скромным началом, первым камнем в основании того поэтического вертепа, который ещё предстоит достроить тем, кто придёт после и кто, быть может, найдёт более точные слова для неизреченного.