Рассказ. Петька Комин

                Анатолий Статейнов
               
                Петька Комин.

    Петька Комин невысокий,  низкий даже.   Но широкоплечий, живой в движениях, до сих пор не скажешь, что старик, хотя давно за семьдесят натикало.  Седой как лунь, морщины по щекам бороздами, а глаза черные, хватающие. Не добрые у него глаза, в них спокойно не глянешь, страшно.
  Давным - давно я в техникуме учился, а Петька в совхозе откормочной площадкой командовал, быков растил. Встречались с командиром, и не раз. Я у него на откормплощадке на ветеринарной практике был, быков лечил. Петька мною помыкал, хорошо помню его бригадирский норов. Хотя мы родня, и довольно близкая.
   Деревня тогда  была большая, а маленький Петро по ней королем ходил, но все равно Петькой его звали. Если говорили, что Петька солому домой повез, или Петька поросенка зарезал, значит о нем. А если обсуждалась клубная драка, где третьим днем назад Петька  четверым сразу синяков насадил, значит  ни кто, кроме него эту драку и не сочинил. Можно было не сомневаться  в предположениях – Петька периодически напоминал деревне про свою силушку. Все это в абсолютном умственном здравии и полной трезвости, водку он на дух не признавал.
 Уехал он из деревни, если мне не изменяет память,  именно тогда же. К нам занесло цыганский табор. Молдавские были цыгане. Тогда с бродяжничеством строго было, а тут цыгане кочующие. Наглые, вороватые, хитрые. Ходили по домам, где чего-нибудь выпросят, где отберут.  Сразу группами заваливались, по три-четыре человека:  баба краснопевка, с ней мужики. В Петькин двор зашли, мед предлагали купить, а  кончилось  дракой.  Как бежали цыгане со двора, я хорошо видел, Петька от меня наискосок жил. Цыгане сплевывали зубы и грозились Петьке, сейчас обожди, мы все вернемся, мы тебя на клочки, на портянки. Шелковым станешь, сам все отдашь. Баба цыганка мед этот самодельный, где-то во дворе Петьки уронила. Без банки метелила к табору. Конечно, не велик убыток. Сахар, из которого цыгане мед варили, тогда копейки стоил. Но все-таки потеря. Цыганка визжала на ходу как свиноматка.
  Обиженные цыгане быстро вернулись. Человек семь мужиков и две девки с ними, Орут девки будто им крапивы под юбки напихали. Голоса звонкие, на километр слышно: ой бьют, ой  цыган убивают, за что, за что малый табор обижаете?
    На психику Петру давят. А сами в кулаки сразу, у кого-то и половинка оглобли в руках. Убежали и эти семеро героев. Кто осколки зубов      изо рта на ходу выплескивал, кто  руку окалеченную к груди прижимал, упаси бог ещё упасть на бегу, совсем доломаешь. Кто за бочину держался. Петька у них половинку оглобли-то вырвал, ею и провожал гостей в спину. Половина оглобли очень удобна для интеллигентного разговора с интеллигентными гостями.
   Одну девку Петро поймал. Орал ей что-то, дескать и тебя убью. А когда посмотрел ей в лицо и в глаза, в которых страх гулял перед Петькой, захолонулся сердцем.
   Сорокалетний, давно женатый мужик размяк вдруг, горлом засипел и сказать ничего не может. Руку цыганки не выпустил, сел на скамеечку и её сюда же посадил. Стал выспрашивать, кто она, как зовут, и куда табор движется. Баба Петькина вышла, она драку видела,  за мужа сильно  пугалась. Дверь в доме закрючила, за крючками весь ужас и просидела  вместе с детьми.
   Посмотрела жена на Петьку, на пленницу и удалилась. Решила, что муж цыганку молодую в сельсовет отведет, а там милицию вызовут.   
  Цыганка тоже на Петьку поглядела, силу то его она ёще раньше признала. Нутром своим женским, оно у цыганок рано формируется, поняла, что ничего ей больше не грозит, бить не будут.
   Одернула кофту и многочисленные свои юбки, что-то сердито буркала ему на вопросы, а сама уже с любопытством в его лицо заглядывала. Забыли они все. Цыганка - табор, Петька -  семью и драку, затоковали так дружненько, будто всю жизнь друг дружку знают.
   В общем пошли они по деревне все также за ручку, Петька ей чего-то несет. Она ему отвечает. Но не в обнимочку ещё, вроде она у него в плену
   Баба Петькина с крыльца заорала.
    - Не ходи, Петечка в табор, убьют они тебя.
       Но он цыкнул на неё, и баба унялась. Она у него была приучена не перечить. А что муж и цыганка хвосты распустили – не увидела, по дури своей.
   Влюбился Петро. Закипятила ему остывавшую уже кровь шестнадцатилетняя ведьма. А шел Петро к королю табора, чтобы просить у него цыганку замуж.  О чем они говорили с бароном, не ведомо, но в тот  же день табор снялся и уехал в сторону Уяра, который от Татьяновки в восемнадцати километрах. Не стали больше в деревне цыгане  безобразничать.
   На следующий день исчез  и Петро. Написал директору совхоза заявление об увольнении по собственному желанию, сказал, чтобы расчет отдали жене. Дома взял только паспорт. И с тех пор мы его  несколько лет не видели. Жена поплакала, поплакала, двое детей на руках все-таки, да и сама ещё не старуха. Замуж вышла. С месяц одна горемычила. Хорошая у Петра была первая жена, для доброго мужика находка. А у нас состоятельных  мужиков тогда хватало, Тем более, на женщин свободных был спрос. Устроилась жена  Петра и не плохо.
   Потом я узнал, что Петро и Настя, так звали цыганку, отстали от табора прямо в Уяре, в тот же день как Петро в Уяр приехал. Барон был взбешен их бегством,  дал команду убить Настю. В деревню на следующий день верхами приехали четыре мужика - цыгана. Они не скандалили, не кричали, спокойно выспросили: была ли тут Настя и где Петро? Эти четверо почти неделю в Татьяновке околачивались. Пустыми уехали цыгане, деревня сама не знала: что и как?
    Сколько они прятались от табора и где – до сих пор тайна за семью печати была. Но года через четыре они объявились все в том же Уяре, уже в своем домике, который купили на окраине города. Петро тут же дал знать своим детям, что он рядом и приглашал их в гости. Дети ездили и сейчас к нему заглядывают, отец все-таки.
 Жил Петька с цыганкой дружно.  Нарожали они шесть детей.  Четыре девки, такие красавицы – глаз не отвесь и два сына. Сыновья, правда, не в отца пошли и не в цыган из табора. Но Комина у них кровь. Взять того же Петра, у него два брата – директорами совхозов подолгу работали.  Сестра родная врачицей в районной больнице до самой пенсии сидела.
 Сыновей Петьки как отца  к дракам никогда не тянуло. Оба кончили институты, потом еще где-то учились и где они сейчас, чем занимаются, один бог знают. В Уяре у отца и матери  бывают, а в Татьяновку , на родину отца, раза два, может три только и заглянули. Я их издали видел, а поговорить не случилось.   
   Но Петра сюда магнитило, в прошлом году купил он домик себе в Татьяновке, вместе с цыганкой и приехали. Настя его теперь из соломинки превратилась в женщину двум мужикам не обхватить. Но женщина аккуратная, умелая, приветливая. Хоть и цыганка, а огород у неё лучше, чем у наших баб выглядит.
  Я к Петру уже несколько раз в гости приходил, он как был неразговорчивым, так и остался, а вот Настя мне все выложила из их прошлого. Мы с ней часами на лавочке у них говорили.
  Ей любо старую историю вспомнить,  а мне интересно любовь их в строчки на бумагу перевести.
 - Вечером в таборе надо мной суд был, – смеется она, -  я от всего отнекивалась. Мало ли кто и чего обо мне думает и куда позовет. Но барон все равно велел меня вожжами выпороть. Хорошо хоть не бичом.  А утром послали на уярский базар гадать. Какое гадание, у меня вся спина в рубцах, еле говорю.  Стою у ворот базара, лопочу что-то. А тут Петро появился. Я как его увидела, на шею бросилась. Отцепиться не могу. Рубцы на спине снова закровили. Аж рубашка прилипла к спине.  Все засохло, не пошевелиться.   
    Под ручку меня Петро, под ручку, с оглядочкой,  прямо на вокзал. Там как раз скорый до  Красноярска, у проводницы билет купили,  чтобы нас на вокзале не видели.   На таборских конях за поездом не угонишься. 
  Я представил себе, как бегут они от цыган, сорокалетний мужик и шестнадцатилетняя цыганка.  Две ночи в Красноярске они на вокзале ночевали, кормились тем, что Настя навораживала.  А за это время Петро успел устроиться на работу куда-то в кочегарку. Тогда людей не хватало, вот его сразу и взяли.  И комнатушку при этой кочегарки выделили. Выход из комнатушки прямо в котельную, к топкам. Правда, вместо кровати там топчан стоял, стол, вот и вся мебель.
  -На этом топчане у нас первая брачная ночь и состоялась, - говорит она, – как же мы друг друга любили. Посмотри, у меня первая Оксанка какая красавица.  У нас все дети были желанными.  Я, как и все цыганки, хотела много детей, он не перечил, наоборот, радовался. Четыре девки подряд, а два последних – сына. Уж он порадовался, потелелюшкал их. Меня мог целый вечер по дому на руках носить. Он маленький, а здоровый,  как конь. 
  С полгода Настя ни куда из этой кочегарки не выходила, даже в магазин.  Петро и продукты, и вещи покупал. Работал он хорошо, вскоре начальником цеха на котельной сделали. Он пьяниц не переносил, сам воспитывал. Кому в лоб, кому подзатыльника.  Через полгода ему квартиру однокомнатную дали, но с таким условием, что она ведомственная. Уволишься, освобождай квартиру.
-  Оксанка у нас в этой квартире и родилась, - смеется цыганка, - я в роддом не успела, молодая была, ничего не знала. А уж Мария и Вера в роддоме первый раз свет увидели. В Уяр мы приехали через четыре года с тремя детьми, во как сладко жили. Петро – сумашедший мужик, почище цыгана. Он за меня любому глотку перегрызет. На работу так и не пустил, дома я просидела.
  Лет через десять Настя хотела написать письмо своим родителям в Кишинев. И написала, только отправила без обратного адреса. Вдруг барон еще жив, он не простит. Пришлет извергов убьют, пока Петра дома не будет. А то и обоих зарежут.
  - Я Петру говорю – берегись, а он смеется – отобьемся. Отобьемся, а ну как в спину маханут. Наши умеют исподтишка ножем пихнуть. Это у нас в крови сзади ножиком.
- Что же вы с Петром ни разу не поругались.
- Как это не поругались, - опять смеется она, - он же бабник, как увидел юбку пошире, так за ней и побежал. Два раза от меня уходил. У  нас уже все шестеро были, самый младший во второй класс пошел. В это время Петро в Уяре с молоденькой врачицей связался. На прием к ней пришел, ну и завязались. Только я не его первая жена, меня так просто не укусить. Беру всех детей и к ней в  общежитку, у них прямо возле больницы общежитие молодым врачам стояло. Он в окно нас увидел, или сказал кто заранее, вышел от ней и за нами. Я ему так и сказала – блудить блуди, ты мужик, но семья у тебя одна.
Отворожила, дома стал жить. Потом как-то журналистка из районной газеты приехала домой, очерк про нас писать, Мол, в такое время и шесть детей.  Совсем молоденькая, вот и приглянулись они друг другу. Так их склеило, водой не разлить. Не знаю, что и делать. Уехал он к ней на другой конец Уяра.  Дочка старшая к нему ездила, привезла домой. С тех пор как отрезала, совсем спокойным стал.
     - Так у вас какая разница в годах?
     - Двадцать четыре года.
     - Он должен вас ревновать.
     - Так он же дурак, он ревновать не будет, хуже цыгана, сразу пришибет. Он мне хвост распустить ни когда не давал. Как глянет, ноги к полу пристынут. У него же силы как у коня, упаси бог на меня рука поднимется.
   Петро не лез в наши разговоры. Если Настя ставила чай, садился, пил, но молчком. То слушал жену, то меня, то щурил  свои кусающие глаза. Не люблю я его глаза, нехорошие. У нормального человека не может быть таких глаз.