Граф и плоть

ГРАФ И ПЛОТЬ: НЕБОЛЬШАЯ ЗАРИСОВКА О СТРАСТЯХ ЛЬВА НИКОЛАЕВИЧА

Лев Николаевич Толстой был человеком неутомимым — во всём. В том числе и в любви.
Свой первый взрослый опыт он зафиксировал в дневнике с беспощадной честностью, свойственной лишь юности и гениям.

И там была не пикантность, а растерянность: запах дешёвого одеколона, дикость происходящего и внезапная пустота, накрывшая его после.

Всё закончилось слезами — не от счастья, а от смутного понимания, что прикоснулся к тайне, которая оказалась грубее и холоднее ожиданий.

Повзрослев, Толстой утратил застенчивость, но не утратил пыл. Молодой Лев предавался любовным утехам с усердием человека, спешащего жить.

В своём родовом поместье он знал всех дворовых красавиц, а вот с женщинами своего круга держался на почтительном расстоянии: мешали и робость, и осознание собственной неказистости.

Гарем — слово громкое, но по сути верное — у Толстого был.
Были и фаворитки.
С крепостной Аксиньей он прожил несколько лет и нажил сына — обстоятельство, которое нисколько не мешало его дальнейшим духовным поискам.

Слава писателя многое изменила в его жизни. Светские дамы вдруг разглядели в нём не только мыслителя, но и мужчину. Опыт у Льва Николаевича к тому времени был основательный, и вскоре он стал любимцем зрелых матрон и особенно томящихся ожиданием барышень.

Женился он на Софье Андреевне. Она родила ему тринадцать детей — подвиг, достойный отдельного романа.

По иронии судьбы, семейная близость оказалась для них полем постоянного непонимания: либо она была холодна, либо он — слишком сложен, чтобы разбудить в ней чувственность.

А возможно, просто оба ожидали от любви разного.

Будучи человеком высочайшей духовной требовательности, Толстой всю жизнь воевал с тем, что сам называл

«Скотским началом».

И уже за шестьдесят он призвал человечество вовсе отказаться от плотских наслаждений.

Человечество, к счастью, сделало вид, что не расслышало.

«Непротивление злу насилием» — это ещё куда ни шло.
Но лишиться постельной радости? Нет уж, граф, шалишь…

К восьмидесяти двум годам Лев Николаевич объявил миру, что страсти более не тревожат его.

Мир вежливо кивнул — и снова занялся своими делами.

Пьянство, разгул и любовная романтика ассоциировались у Толстого с цыганами — непременным атрибутом аристократического веселья и дозволенного разврата.

Цыганская песня для него была не фольклором, а исповедью.

Один из самых любимых его романсов:

«Ай да не вечерняя заря».

Вспомним Фёдора Протасова из «Живого трупа»: на краю пропасти, перед самой гибелью, он просит любимую спеть именно «Не вечернюю».
Сколько в этой мелодии тоски, боли и горечи — для человека, который нашёл любовь, но утратил своё место в жизни.

Не знаю, друг, любим ты сейчас или отвергнут, но давай хотя бы на несколько минут забудем о жизненных неурядицах и войдём в настроение великого человека.

Вот она — разудалая русская душа: любить так любить, до последнего надрыва.

Лучшей исполнительницей романса считают Нину Панкову.
А мне ближе Соня Тимофеева — в ней больше не сцены, а живого, любящего сердца.

Shmiel Sandler