Божественная Комедия Ад Данте Песнь 3

За этим камнем — путь в юдоль печали,
Где вечной болью воздух напоён.
Здесь те, кого навеки потеряли,
Чей дух во тьму навеки заключён.
Творец мой движим правдою святою,
Могуществом божественных начал.
Любовь и мудрость правили рукою,
Когда Он свод над бездной воздвигал.
Лишь вечное здесь было до меня,
И я стою, векам не прекословя.
«Оставь надежду, в этот мрак ступя,
Забудь о свете, путник, и о слове».
Над аркой надпись тусклая горела,
В сердца внушая трепет и в умы.
«Учитель, — молвил я, — душа задела
Смысл этих строк, взростающих из тьмы».
А он в ответ, спокойствием сияя:
«Сомненья брось у рокового рва.
Здесь страх умрёт, рассудок покидая,
Здесь истина жестока и мертва».
Мы шли туда, где разум угасает,
Где души стонут в муке без конца.
Рука вождя мне силы возвращает,
Сгоняя ужас с бледного лица.
Там вздохи, плач и вопли раздавались
Под небом, где не светится звезда.
Наречья всех народов там смешались
В единый гул, летящий в никуда.
Как вихрь песка в пустыне бесконечной,
Кружился хаос в чёрной пустоте.
И я заплакал в этой тьме извечной,
Внимая страшной, дикой суете.
В забвенье пребывая, я спросил:
«О господин, чей это слышен вой?
Кто эти люди, что лишились сил,
Объятые печалью роковой?»
И молвил он: «Здесь души тех живут,
Кто не снискал ни чести, ни стыда.
Они свой век бесславно волокут,
Забыты миром раз и навсегда.
Они подобны ангелам дурным,
Что не пошли войной на небеса,
Не ставшим Богу воинством родным,
Лишь о себе вещали голоса.
Изгнал их Рай, чтоб блеск не омрачать,
И Ад не принял в бездну до конца,
Чтоб грешник, видя их, не мог кричать,
Что он достойней этого лжеца».
«Учитель, в чём же их великий гнёт?» —
Воскликнул я, услышав громкий плач.
«Надежда в сердце больше не живёт,
Их жизнь пуста, как сломанный калач.
Им мир забвенье полное сулит,
Их суд и милость гонят от дверей.
Не говори о них, пусть взор скользит,
Смотри и мимо проходи скорей».
И я увидел знамя впереди,
Оно кружилось, не уняв свой бег.
Тогда в смятенье я воззвал к вождю:
«Учитель мой, чей стон терзает слух?
Какой народ клянет судьбу свою,
Чей скорбный плач тревожит слабый дух?»
И он ответил: «Жалкий жребий тех,
Кто прожил жизнь без славы и хулы.
Их не коснулся ни великий грех,
Ни свет добра, ни подвигов хвалы.
Они смешались с сонмом тех существ,
С тем хором ангелов, что в час борьбы
Не встали в строй божественных торжеств,
Но и врагу не предали судьбы.
Отвергло Небо этот серый сброд,
Чтоб красоту свою не запятнать.
И Ад глубокий их к себе не ждёт,
Чтоб грешным гордость не давать питать».
«Но что гнетёт их?» — я спросил опять,
«О чём рыдают, глядя в пустоту?»
«Скажу я кратко, чтоб тебе понять:
Им смерть не дарит вечную черту.
Их жизнь слепая так низка и зла,
Что зависть гложет к мукам остальных.
О них молчит людская похвала,
И суд, и милость презирают их.
Не говори о них, взгляни — и прочь!»
Я глянул: стяг кружился в вихре тьмы,
Не зная отдыха, пронзая ночь,
За ним тянулись длинные ряды.
Я не помыслил бы, что смерть смогла
Сразить такое множество людей.
Там тень знакомая в толпе брела,
Отрекшаяся в трусости своей.
То племя злое, что отринул Бог,
И даже дьявол не желает знать.
Нагие, жалкие, средь вечных склок,
Обречены от боли трепетать.
Их жалят осы, шершни бьют в лицо,
Стекает кровь, мешаясь со слезой,
К ногам, где черви, путаясь в кольцо,
Пируют этой мерзкою едой».
Там, где река течёт во тьме ночной,
Толпа стояла шумною стеной.
«Учитель, — молвил я, — открой секрет,
Кто эти души? В чём их страшный бред?
Зачем спешат они через поток,
Где свет так тускл и воздух так жесток?»
«Всё станет ясно, — он сказал в ответ, —
У Ахерона, где спасенья нет».
Стыдом объятый, голову склонил,
Боясь, что речью дерзкой оскорбил.
И мы шли молча к берегу реки,
Где воды черные от горя глубоки.
Вдруг на ладье явился старец нам,
Седой, как пепел, древний по годам.
Взревел он: «Духи, прокляты навек!
Вам не увидеть солнца яркий бег!
Я здесь, чтоб вас во мраке утопить,
В огне и льдах навеки заточить.
А ты, живой, средь мертвецов стоишь?
Беги отсюда! Что же ты молчишь?»
Но я остался твёрд и нелюдим.
Тогда Харон промолвил: «Мы летим
К иным портам, не этот путь тебе,
В другой ладье плыви к своей судьбе.
Здесь тяжесть смерти давит на борта,
Тебя ждёт свет, иная высота.
Ступай же прочь, оставь печальный круг,
Где стон и плач рождают лишь испуг».
Тогда вожатый мой промолвил строго:
«Харон, уйми свой гнев и не кричи!
На то есть воля вышнего чертога,
Где власть и сила — словно бы мечи.
Не спрашивай о том, что скрыто тьмою».
И замолчал лохматый кормщик,
Лишь щёки впалые склонились над водою,
А взгляд метал огонь, как злобный возчик.
Вокруг глазниц круги огня пылали,
Но души грешных, бледные, как мел,
От слов жестоких в страхе задрожали,
Их вид внезапно, жутко помертвел.
Скрежещут зубы в ярости бессильной,
Клянут творца, родителей и род,
И день, и час, и край тот изобильный,
Где жизнь взяла начало у ворот.
Рыдая горько, двинулись толпою
На берег тот, где ждёт печальный рок,
Всех тех, кто не смирился пред судьбою,
Кто Бога в сердце уберечь не смог.
Харон — он бес, в нём угли вместо глаз,
Сгоняет их, как стадо, в челноки,
Веслом карает тех, кто в этот час
Замешкал у свинцовых вод реки.
Как осенью с ветвей слетают листья,
Так чередой, паря, кружась во мгле,
Пока земля ковром не устелится,
Так души исчезают на земле.
Адамов род, своим грехом клеймённый,
С обрыва прыгал в мрак бездонный.
Как сокол, слыша зов ловца,
Летели вниз, не скрыв лица.
Сквозь волны умбры, в чёрный дым,
Уходят к берегам чужим.
Едва ладья коснётся суши,
Вновь на причале стонут души.
«Мой сын, — промолвил вождь благой, —
Кто Бога гнев попрал ногой,
Спешат сюда со всех сторон,
Чтоб перейти чрез Ахерон.
Небесный суд их гонит в путь,
Им страх желаньем давит грудь.
Здесь дух добра не проходил,
И перевозчик вечно злил,
Теперь поймёшь ты суть речей
И смысл пылающих очей».
Вдруг дрогнул мрачный край земли,
Мурашки по спине пошли.
Взревела твердь, огонь сверкнул,
И разум мой во тьме уснул.
Я пал, как тот, кого сразил
Внезапный сон, лишивший сил.