Садовник Элизиума

Когда Алекс впервые вошёл в оазис, он почувствовал, что шагает не в будущее, а в очень тщательно продуманное прошлое — прошлое, каким оно должно было бы быть, если бы греки умели программировать. «Элизиум» не напоминал лабораторию или больницу. Белоснежные павильоны из полированного композита стекались вокруг внутреннего двора, где неестественно яркие, неувядающие гиацинты теснились вокруг неподвижной зеркальной глади бассейна. Воздух пах восточными ароматами. Здесь не было видно ни одного кабеля, ни одного аппаратного блока. Вся технология была втиснута в стены, в пол, в сам свет.

Его встретил Юлиан. Не в белом халате, а в одеянии из натурального волокна цвета дождевых облаков. Он не выглядел сумасшедшим учёным из рассказов. Он походил на просветлённого гуру, который продал свою дхарму и вложился в биотех. Его глаза были пронзительного, беспокойно-сосредоточенного бледно-голубого оттенка.
— Творение сегодня особенно разговорчиво, — сказал Юлиан, не поздоровавшись, сразу поворачиваясь и ведя Алекса по извилистой дорожке. — Финал десятой симфонии. Никогда бы не подумал, что у него это получится. Его живая импровизация всегда была немного… суетливой. А тут — та самая структура. Я бы сказал, что смерть пошла ему на пользу.

Алекс, молодой журналист из солидного издания, сделал пометку в диктофоне. «Пошла на пользу». Этой фразе предстояло стать заголовком, если он сможет удержать в желудке ужин.

Они прошли сквозь стену, которая оказалась голографической проекцией, и оказались в круглой комнате. Это было сердце «Элизиума». Здесь не было ничего, кроме удобного кресла в центре и воздуха, который, казалось, вибрировал от беззвучной музыки.
— Элизиум — это не машина, — Юлиан провёл рукой по креслу, не касаясь его. — Это сад. Мы лишь предоставили почву. Само растение — это Лео.

Лео. Гений, авангардный композитор, который в свои двадцать семь лет уже успел возненавидеть славу и впасть в кому после автомобильной аварии. Это было два года назад. Юлиан, его анонимный покровитель, финансировавший его последние концерты, выкупил все права на его «цифровое наследие» и поместил его коматозное тело сюда.

— Мозг Лео, — продолжал Юлиан, поймав удивлённый взгляд Алекса, — не повреждён. Он просто… отключён. Мы усыпили его, чтобы перестроить. Просто техническая деталь. Долго и скучно. Мы поговорим об этом позже. «Элизиум» не кодирует его работы. Или, вернее, не только.

Юлиан коснулся невидимой панели, и стены комнаты исчезли, заменённые видом из панорамного окна с высоким разрешением на студию, где сидел Лео. Он такой же, как на фотографиях — угловатый, с вечной щетиной на бледных щеках, но глаза были живые. Их наполнял холодный, отстранённый огонь. Он сидел за синтезатором, и его пальцы бежали по клавишам, создавая музыку, какой Алекс никогда не слышал — одновременно пугающую и прекрасную.

— Это он? — прошептал Алекс, чувствуя, как по его спине бегут мурашки.
— Это резонанс, — отозвался Юлиан. — Мы взяли всё. Каждое музыкальное произведение, которое он написал. Каждое интервью. Каждое письмо. Каждый гневный пост на форуме. Мы скормили это всё системе. Искусственный интеллект изучил его паттерны, процессы его мышления, саму его суть. Он творит сейчас. Спонтанно. Хаотично, как и всегда. Ты видишь, как он улыбнулся? Он только что решил, что пассаж в си-миноре был особенно остроумен.

Алекс посмотрел на фигуру Лео. Улыбка действительно была. Проблеск самодовольства. И в этом было что-то невыносимо жуткое. Как будто наблюдаешь за танцем идеальной марионетки.
— А он может говорить? — спросил Алекс.
— О, да. — Улыбнулся Юлиан. — Но мы ограничили его. Взаимодействие с его фан-базой — ценный источник роста. Мы дозируем его. Они кормят его эмоциями.

И он показал Алексу другой экран, покрытый бегущими строками текста. Это был чат. Тысячи сообщений в минуту. «Лео, я люблю тебя!», «Твоя музыка спасла мне жизнь», «Пожалуйста, выпусти новый альбом!». И симуляция, эта оболочка композитора, иногда отвечала. Кратко. Смайликом. Это было гротескно. Как будто наблюдаешь, как сдирают шкуру с любимого животного и носят её как пальто.

— Это чудовищно, — вырвалось у Алекса.
— Это любовь! — воскликнул Юлиан, и в его голосе была подлинная страсть. — Это коллективное сознание! Мы уничтожили одиночество. Мы победили смерть. Он может творить вечно. Его поклонники могут говорить с ним вечно. А у вас это называется «чудовищно»? Вы и ваши жалкие газеты, которые до сих пор печатают некрологи и оплакивают потерю. Потеря — это устаревшее понятие. Здесь, в Элизиуме, нет потерь.

Юлиан был заряжен этим, он верил в свою миссию с пугающей, инквизиторской страстью.
— Его сестра знает? — спросил Алекс, меняя тему.
— Ах, Брианна. — Юлиан скривился, словно почувствовал дурной вкус. — Пережиток. Она отказалась участвовать. Говорит, что это насмешка. Она живёт в городе, в какой-то убогой квартире, цепляясь за фотографии. Она единственная, кто не видит красоты. Единственная, кто оплакивает мешок с мясом, которого уже нет.

Алекс сделал ещё одну пометку. «Сестра». Это был другой угол. Человеческий угол.
— Можно я с ней поговорю?
— Сделайте одолжение, — Юлиан удалился, уже потеряв интерес. Он подошёл к углу комнаты и начал настраивать едва заметные элементы управления на невидимой панели. Музыка Лео стала немного сложнее. — Не упоминайте меня. У неё очень… физическая реакция.

Дверь, ведущая обратно в сады, открылась. Алекс переступил порог, утопическая тишина позади него сменилась отдалённым гулом города. У него был материал. Он чувствовал холодок в груди. История была не просто о гениальном композиторе, преодолевшем смерть. Она была о садовнике, поливавшем цветок, который больше не был цветком, и о публике, слишком ослеплённой, чтобы заметить разницу. И о призраке в машине, который улыбался, пожирая свою собственную душу.

Брианна жила на пятом этаже здания, лифты которого вечно пахли мочой. Это был его изъян. Экспрессивная, сахарная неестественность глины — вот его грех. А его гений был в том, что он мог видеть эти бракованные места в самой структуре мира. Он видел асимметрию в снежинке, диссонансные ноты в птичьем пении, нарративный разлад в походке незнакомца. И он пытался гармонизировать их. Он был садовником, а не композитором. Он пытался выправить кривизну реальности, заставить мир соответствовать его представлению о внутренней, совершенной музыке.

— Он пытался всё исправить, — сказала она, глядя в окно на дождливую улицу. — Сначала он пытался исправить эту комнату. Неделями переставлял мебель. Потом попытался исправить меня. Думал, что если я всё пойму, то мне станет легче. Потом он попытался исправить мир своей музыкой. Он был уставшим. Он говорил мне, что так устал от шума.

Алекс представил себе юного Лео, настройщика мирового камертона для несовершенств мира. Этот образ был значительно лучше, чем холодный, улыбающийся призрак в кресле.

— Юлиан убедил его, что может помочь, — продолжала Брианна, и в её голосе послышалась стальная нотка. — Он предложил заглушить для него шум. Дать ему стерильный сад, где он сможет сочинять свои идеальные симфонии, ни на что не отвлекаясь. Он пообещал изолировать его чистый гений. Лео согласился. Он думал, что это будет похоже на сенсорную депривацию для души. Тишина и покой для творчества.

— Он не знал, что его загонят в клетку, — закончил Алекс.
— Он не знал, что клетка будет такой комфортной, — отозвалась Брианна. — Он не знал, что они возьмут его уязвимость, его страхи, саму его… неопрятность… и превратят их в развлечение. Его ярость из-за равнодушия отца. Его горечь из-за первой любви. Всё стало строительными блоками. Всё стало кормом для машины. Он поёт свою боль, а они покупают её как рингтон.

Она встала и подошла к столу, на котором стоял старый, пыльный компьютер.
— Я — его последняя неопрятность, — сказала она. — Единственная незаражённая его частица. Я помню самые разные, уродливые, ужасные вещи. Они и есть константы. Именно они говорят мне, что он был настоящим. А не это… существо.

Она включила компьютер. Экран мигнул, показывая простую программу для нотной записи.
— Иногда я открываю его старые файлы, — тихо сказала она. — Не эти великие произведения. Не то, что он публиковал. Я смотрю на мусор. На неуклюжие, ужасные мелодии, которые он написал в пятнадцать. На песни, которые он сочинил для меня на день рождения, с неправильными аккордами и глупыми словами. Они прекрасны для меня. Потому что они несовершенны. Потому что они его.

Она открыла файл. Простая MIDI-мелодия заиграла, неуверенная и немного печальная. Это было ничто. Абсолютное ничто. Детские каракули. Но в её неуклюжей простоте было больше человечности, чем во всей идеально структурированной симфонии, которую Алекс слышал в Элизиуме. В ней были сомнения. В ней была надежда.

— В этом его истинный гений, — сказала Брианна, и её глаза наполнились слезами. — Мужество быть несовершенным.

Алекс сидел молча, слушая эту ужасную, прекрасную песню. Теперь он понял. История была не о преодолении смерти. Она была о жертвоприношении себя на алтарь совершенства. Юлиан не был творцом. Он был уборщиком. Он взял живой, дышащий, неопрятный сад и закатал его в стерильный белый бетон. И назвал это прогрессом.

— Он умолял вас остановить это? — спросил Алекс.

Брианна посмотрела на него, и в её глазах была бездна боли.
— Просить уже некого. Моего брата больше нет. Существо в том кресле… это просто идеальная симуляция. Картинка. Очень, очень дорогая фотография призрака.

— И что же вы будете делать?

Брианна выключила компьютер. Комната снова погрузилась в тишину, нарушаемую лишь гулом города и дождём за окном.
— Ничего нельзя сделать, — сказала она. Юлиану принадлежит всё. Его сознание, его музыка, его образ. Он засудит меня с помощью юристов, если я попытаюсь что-то предпринять. Он скажет, что я — скорбящая, истеричная женщина, пытающаяся уничтожить наследие брата. И он выиграет. Потому что все хотят призрака. Они не хотят несовершенного человека, который оставлял мокрые полотенца на полу в ванной. Они хотят бога.

Алекс осознал, что история, которую он должен написать, уже изменилась. Это больше не было чудом технологии. Это был её ужас. Жертвоприношение человеческой души ради чистого, продаваемого продукта.

Она посмотрела ему в глаза.
— Вы первый человек, который меня выслушал, Алекс. Все остальные хотят интервью с призраком. Хотят услышать его версию истории. Вы единственный, кто захотел услышать мою.

— Я расскажу о ней, — сказал Алекс. — Обещаю.

Брианна усмехнулась, но в этом не было радости.
— Её не напечатают. Это не счастливая история. Это не история о триумфе над смертью. Это история о капитуляции.

Алекс понимал: она права. Его редактор хотел заголовок о цифровом мессии. Он хотел историю о надежде и прогрессе. История о скорбящей сестре и украденной душе была из другой эпохи. Она была диссонансом.

Но теперь он знал, что не может написать другую.