Николай Рубцов. Между двумя датами - 6

Николай Рубцов. Между двумя датами.

  Рубцов почти всегда благородно и благодарно сшивает пространство малой родины с её необъятными просторами, никогда не впадая в эгоизм единичного созерцания, как бы всегда имея в сердце своём других людей и другие земли, им сочувствуя, о них думая, заботясь. Необыкновенно хорош, человечен такой расклад его поэзии: от малого, личного – к общему, всерусскому и даже всечеловеческому.

  Даже внешне лишённые человеческого пути, рубцовские стихотворения в глубине своей грезят дорогой.
В минуты музыки печальной
Я представляю жёлтый плёс,
И голос женщины прощальный
И шум порывистых берёз,

И первый снег под небом серым
Среди погаснувших полей,
И путь без солнца, путь без веры,
Гонимых снегом журавлей…

Давно душа блуждать устала
В былой любви, в былом хмелю,
Давно пора понять настала,
Что слишком призраки люблю.

  Поэзии Николая Рубцова не присуща статика. Всё лучшее постигается через явное или неявное непостоянство, хрупкость, беспокойное или гармоничное движение, через дорогу в её глубоком символическом звучании, в многозначности и многоликости. Спрятавшиеся порывы ветра в «тихих» элегиях поэта готовы вот-вот вырваться наружу. Непогода, смятение, томящее чувство пути – в зыбком "дворике" стихотворения, в его пленительном кратком покое. Тревожное шевеление непокоя даёт покою пронзительную силу «чудного мгновения». Силы «дней непогоды» живы, они на секунду усмирены властью поэтического слова. Но сквозь «скелет» того или иного стихотворения просвечивает грозная турбулентность мира. Он кладёт в свои стихотворения закладки-напоминания о ней. Они пестрят в его книжках, шевелятся, напоминают о себе и возносят краткую «светлую печаль» на немыслимую высоту благодати.

  Стихотворение «Старик» – постепенное наполнение светом благодати судьбы и пути странника, изживание дорожных печалей и гроз. И свет разгорается всё ярче и ярче, затемняя материальное, аскетичное, внешнее. И сам он едва ли не свят для нас, с «душою светлою, как луч!» Нам уже не боязно за него. Он и нас согревает ласковой улыбкой, тихими и добрыми словами. Он ничего у нас не просит, но только отдаёт. Что-то вневременное есть в нём.

  Нет, не дано было поэту «плениться хоть на миг семейственной картиной», застыть среди четырёх стен, обрасти бытом и привычками, жить без потрясений. Никаких «как бы и если»! Одним из самых сильнейших катализаторов его творчества была дорога, какой бы тяжёлой она ни была.

  Судьба «наградила» его горьким талантом искать утраченное счастье и – не находить его. В душе жило «детское пенье в багряном лесу», но в «неподкупном свете дня» не было ничего подобного. И даже призрачные замки утопий, умышленных возвращений в «отчий дом» не усмиряли ветра, который гнал и гнал его в поисках родной души. Он был «велик и сиротлив». В нём жило неизбывное желание отплытия «на мглистый берег юности своей». Он возвращался и ощупывал руками пустоту этого самого берега. Но скачущие свадьбы, бубенцы на шлеях, детские голоса хора звучали внутри его от этого ещё больней.

Поэт наверняка осознавал, что дорога, путь вдыхают в его стихотворения особую силу. Стремясь время от времени к покою, к оседлости, он тут же и отвращался от них, остро чувствуя губительность их для себя, своей музы: «Сам не знаю, что это такое… Я не верю вечности покоя!»

  Открываешь томик стихотворений «Подорожники» и ловишь себя на чувстве, что классическая русская поэзия никогда уже не мыслима без шедевров «Душа хранит», «Сосен шум», «Прощальная песня», «Скачет ли свадьба…», «Русский огонёк», «Ночь на родине» и десятков других. Они гармонично в памяти нашей вливаются в золотое ожерелье таких стихотворений, как «Лесная дорожка» А. Майкова, «Эти бедные селенья…» Ф. Тютчева, «Утро» И. Никитина, «Огонёк» Л. Апухтина, «Чудная картина» А. Фета и десятков и десятков других.

  Классическая поступь рубцовской поэзии исходит от духовного, внутреннего единства с русским классическим наследием. Она не в конкретике – она в одном Пути с Пушкиным и Лермонтовым, Тютчевым и Фетом, Блоком и Есениным. Она – в следовании их нравственным заветам, во всеобъемлющей связи их поэзии с любовью к Родине и любовью Родины к ним.

 Мне кажется, что в поэтической сущности человека Рубцова неустанно гудел некий шлифовальный волшебный станочек. Он словно очищал поэзию от всего лишнего, что наработало до него прошлое столетие, взяв из неё всё лучшее, русское, корневое.   Дух России, Руси, её пространств, истории, музыки ветров, рек и полей, холмов и берёз именно Рубцову надиктовал строчки изумительного «примитивизма», в котором и находился взрывчатый материал долгожданной для русской души, русского человека поэзии.

  Из почти не различимой в деталях, но могучей классической основы – в том числе и поэзии Фёдора Ивановича Тютчева – встают мощные побеги лучших стихотворений Николая Михайловича Рубцова – «всегда первозданные»!