Цезарь

Три удара. Или четыре? Тишина после них звенит в ушах. Брут говорил о… о чём он говорил? О сне. Да, о сне и честолюбии. Скучный диагноз. Честолюбие не отнимает сон. Оно лишь делает его… бесцветным. Во сне нет выбора. А я привык выбирать.

Чернила. Нужно новые. Эти загустели. Как…

Как что? Слово вертится на языке. Как кровь. Нет. Как патока. Да. Как патока. Остаётся на дне сосуда густой тёмной массой. Нужно разбавить.

---

Родос.

Пираты. Двадцать талантов. Они выстроились на палубе, думая, что это театр. Что они играют в разбойников. Я смотрел на их лица — загорелые, обветренные, пустые. Как стены, на которых ещё ничего не написали.

— Пятьдесят, — сказал я. Просто чтобы увидеть, как изменится картина. Как дрогнет этот грубый холст.

Один из них, с синим татуированным узором на шее, фыркнул. Подумал, что я хвастаюсь богатством. Не понял, что я предложил им новую роль. Не заложника — реликвии. Не пленника — сюжета.

В трюме. Темнота и запах… запах чего? Солёной воды, гнилого дерева и чего-то ещё. Рвоты? Нет. Пот и испуганная моча. Резкий аммиачный дух, от которого щиплет в носу. Я сидел в цепях и сочинял их казнь. Не мщение. Архитектуру их конца. Каждому — свой способ. Одному — петля. Другому — меч. Третьему… третьему я так и не придумал. Оставил на потом. И этот «потом» висел в воздухе трюма тяжелее цепей.

---

Её смех. В Египте. Звонкий, как удар стекла о камень. Зачем я сейчас об этом вспомнил?

---

Когда мои корабли вернулись, тот, с татуировкой, не стал сопротивляться. Он стоял и смотрел на верёвку в руках легионера, как на… как на неизбежный знак препинания. Точку в предложении, которое он сам начал писать, но я дописал за него.

---

Галлия.

Дождь. Непрерывный, мелкий, как сито. Он вымывает всё: следы, запахи, мысли. Легионеры у костров похожи на мокрых псов. Шерсть взъерошена, глаза горят отражённым пламенем. Я командовал ими, но часто ловил себя на мысли, что вижу не людей, а… части механизма. Шестерни. Да. Шестерни огромной, скрипящей машины под названием война.

---

Клеопатра. Дворец пах сандалом и мёдом. И ещё чем-то… тёплым, как пепел. Нет, не так.

---

Верцингеторикс. Его имя… его имя было похоже на звук разбивающегося камня. Твёрдый, отрывистый. Он носил плащ из волчьего меха. Ветер раздувал его, и казалось, будто за спиной у него выросли крылья. Тёмные, лохматые крылья.

Я дал ему победы. Не из милости. Зачем? Чтобы… чтобы падение было не со ступеньки, а с обрыва. Глупо. С высоты просто больнее. И виднее всем.

---

Алезия. Это было не сражение. Это был чертёж. Я чертил линии укреплений, как писец выводит буквы на воске. Каждый ров — черта. Каждый частокол — закорючка. А он, внутри, был… был смыслом, запертым в этих скобках. И когда скобки сомкнулись, смысл перестал быть нужен. Его можно было выбросить.

---

На улице смех. Женский. Резкий, как щелчок. Потом затихает. Кто-то торопится домой до рассвета.

---

Он вышел. Бросил к моим ногам меч. Не как оружие. Как… как ненужный инструмент. Мастер, закончивший работу. Я приказал сохранить его. Не для триумфа. Для памяти. Иногда нужно помнить, как выглядит пустой инструмент.

---

Рубикон.

Маленькая речка. Весной разливается, а сейчас — ручеёк. Грязь по щиколотку. Я стоял на берегу и смотрел на ту сторону. Там был Рим. Законы. Республика. Слова, которые к тому моменту стали… стали чем? Обёртками. Да. Красивыми обёртками от давно съеденных конфет.

---

Цезарион. Мальчик. Учился ходить, держась за край её платья. Он падал, поднимался. Дорога начинается с падения. Или с подъёма. Не помню.

---

Помпей прислал письмо. Вежливое, осторожное. Он предлагал встретиться, обсудить положение. Как будто положение было темой для дискуссии, а не ножом у горла. Я перечитал письмо, смял, бросил в ту же реку. Оно поплыло, размокло, исчезло.

Я перешёл реку. Не с криком. Молча. Конь осторожно ступал по скользким камням. Я думал не о преступлении. Я думал о том, что теперь назад дороги нет. А вперёд… вперёд была пустота. Чистый лист. Страшнее любой битвы.

«Жребий брошен» — эту фразу я придумал потом. Для отчёта. Для истории. На самом деле я сказал что-то вроде ладно. Или вообще ничего не сказал. Просто поехал дальше.

---

Сейчас. Рим.

Диктатор. Звучит громко. А на деле — бесконечные свитки, прошения, отчёты. Иногда я подписываю, не читая. Просто ставлю буквы: «C. IVL. CAES». Три буквы, которые решают судьбы. Странно. Три буквы, а за ними — слёзы, радость, смерть.

Калпурния кричит по ночам. Не слова — звуки. Короткие, обрывистые, как предсмертный хрип. Потом просыпается и не помнит. Смотрит на меня пустыми глазами, будто я не муж, а призрак, явившийся у её постели.

Брут последнее время ходит очень тихо. Его шаги не слышны. Только скрип половиц под его весом. Он смотрит не на меня. На мои руки. На то, как я держу стиль. Учится. Готовится стать… кем? Автором? Нет. Редактором. Тот, кто приходит после автора и правит его текст под себя.

Завтра Иды. Будет солнечно. Гадатели говорят, что это к добру.

Я допишу это завтра. Осталось немного. Просто… закончить мысль. Какую мысль? Я забыл, с чего начал.

Устал. Рука дрожит. Чернила ложатся неровно, кляксами. Светильник коптит. Чёрный дым стелется по потолку, как призрак.

Нужно просто… дописать.

Шаги в коридоре. Много шагов. Быстрых, но приглушённых. Будто несколько человек пытаются идти тихо, но не могут договориться о ритме.

Дверь распахнулась не от удара. Её… её отворили. Резко, настежь. Холодный воздух ворвался в комнату, заколебал пламя светильника.

Я не обернулся. Посмотрел на последнюю строку.

«Просто… дописать».

Перо ещё было в моей руке, когда они вошли. Тени их тел упали на стол, на мои руки, на незаконченную фразу.

Первое ощущение — толчок в спину. Резкий, грубый. Как будто споткнулся. Потом тепло. Разливающееся под тогой, по спине, по бокам. Приятное тепло, если бы не… не что? Не знаю.

Голоса. Над головой. Не слова. Выкрики. «Тирард!» «Свобода!» Что-то такое. Не разобрать.

Рука разжалась сама. Перо упало. Ударилось о камень пола, и древко треснуло с сухим щелчком, как ломающаяся кость.

Я наклонился вперёд. Лбом упёрся в прохладное дерево стола. В глазах — край испорченного листа, та самая клякса на слове дописать. И трещина в полу. Та самая, что от стены к центру комнаты. Интересно, куда она ведёт? Надо проследить её… проследить…

Тьма пришла не как отсутствие света. Она пришла как глухота после взрыва. Как когда удар грома оглушает, и на секунду мир состоит только из пульса в висках и тяжёлой, беззвучной ваты, набитой в уши. И в этой вате — ни трещин, ни перьев, ни сожалений о незаконченном.

Просто медленное, необратимое растворение в тишине. Как сахар в стоячей воде. Сначала крупинки, потом — ничего.