Как дед Чекрак своих спас

       Родился дед в начале восьмидесятых годов девятнадцатого столетия в деревне Алексеевке, Орловской губернии Мценского уезда Победнинской волости. И с рождения имел привычные в обиходе имя и фамилию, о чём отражено в метрической книге Никитской церкви. Но со временем наречённое утратилось и закрепилось короткое - "Чекрак". Теперь уже никто не припомнит, за что старик получил такое прозвище в те далёкие годы. Да что говорить, ведь в деревне всё просто было: прозовут раз каким-нибудь метким словом, по случаю и вроде как в шутку. А кто-то подхватит, разнесёт, и глядишь, приросло до конца жизни. Да более того, и всё семейство до какого-то там колена чекраками величать станут, для удобства общения при разговоре собеседников между собой, обсуждая какие-нибудь житейские промахи чекраковского семейства. Хотя спроси говорливых соседей: "А почему так зовут-то?"- никто не ответит внятно, а только голосом протянут: "А-ааа, чекраки-дураки!"- и вроде как этим всё сказано и добавить нечего... Наш герой в соё время обзавёлся семьёй, унаследовал по сроку домишко своих родителей, вёл привычный крестьянский быт, растил детей, поставил их на ноги и уж думал доживать свой век с бабкой в небольшом домишке. Но тут пришла беда. Война с фашистской Германией.
        Немецкие войска наступали и вскоре началась оккупации области. К несчастью вражеское пехотное подразделение должно было разместиться в Алексеевке. Квартирьеры, которые прибыли заблаговременно, не церемонились, отправляли хозяев на улицу, освобождая жилища для солдат, этих вот, нежеланных им постояльцев. Не обошли и Чекрака. Выгнали старых поздней холодной осенью. А надо сказать, дом старика был особенный, что сыграло свою роль, но о чём немцы пока не подозревали. Мирное население, понимая, что милости ждать не придётся, принялись обустраиваться, чтобы выживать. Лучший вариант по теплосбережению стала землянка. Вот их-то и приступили рыть, а затем и заселяться в них люди. Вскоре подтянулись основные силы противника. Крестьяне глаза особенно старались не мозолить немцам. Прятались. Опасались. Поэтому по деревне слышалась уверенная чужая речь. Оккупанты хозяйничали по полной. Растапливали печи. Грелись. Бывшие владельцы видеть не могли, но догадывались, что ожидает их хозяйства от такой развязанности.
Казалось, всё входит в норму, утверждённую чужаками. И вдруг на всю округу поднялся шум, ругань. Люди из землянок, что располагались ближе всех к дому Чекрака, видели, как фашисты без шинелей выбегали на улицу, кричали и ругались. Тёрли глаза и выворачивались от удушливого кашля. Такое впечатление, что, кашляя, выйдут у них все внутренности наружу. Подошли ещё солдаты, собрались, что-то громко обсуждали. "У-уу, немые!"- бабка не понимая о чём они говорят, а ещё больше от обиды погрозила кулаком в их сторону, а те, не обращая внимания, забрали пострадавших по своим хатам и разошлись.
          Дом пустовал всю ночь. Старый хозяин пока боялся сразу заселиться, а новые уж точно были отлучены окончательно. "Не исправна печь, проживать нельзя,"- констатировали захватчики для себя, а того не знали, что хотя в деревне и оставалась такая курная хатёнка, по-чёрному, в единственном исполнении, крытая соломой, а проживать то ещё в таких жилищах проживали. Когда затапливали печь, в избе пологом навесал дым. Приходилось ходить согнувшись. Видимо кое-кому такое было в диковинку, а самому Чекраку в самый раз. Цивилизация ему ни к чему. И так собирался доживать. С тем, что есть. Не тратиться.
         Уже днём старики сходили вдвоём за невесткой и внуками. Вызволили их из ямы. Что да как, а в избе, хотя и курной, лучше, чем в землянке. Вот так вот и ютились они всю войну в оккупации.