Дуэль на расстоянии столетия

.




ДУЭЛЬ НА РАССТОЯНИИ СТОЛЕТИЯ


Если и существует в литературной практике упражнение, столь же абсурдное, отважное и метафизически нагруженное, как попытка вызвать на дуэль призрака классика, да ещё и стреляться с повязкой на глазах, то это, безусловно, предложение современному поэту вступить в состязание с творческим наследием, причём не на открытом поле интерпретации или полемики, а в жёстких тисках заранее заданных условий – темы и трёх слов, – словно двоих фехтовальщиков заставили бы драться на шпагах, на расшатанных лестницах над пропастью, да ещё и со связанной за спиной одной рукой и повязкой на глазах. Именно такая, с позволения сказать, «дуэль» и состоялась шестого января 2026 года в царстве Муз, где одним из участников был покойный мастер символизма Валерий Брюсов, чей выстрел – сонет «Втируша» – прозвучал ещё в начале прошлого века и давно вписан золотыми, хотя и несколько сумрачными, буквами в анналы русской поэзии, а вторым – современный автор Алексей Фомин (f.l.), вынужденный парировать этот выстрел   ответным   стихом-экспромтом, втиснутым в прокрустово ложе чужих, брошенных ему как перчатка, слов: «душа», «орудие», «женщина», и темы «Любовь к женщине или музе». Ситуация, лишённая, на первый взгляд, всякого практического смысла – поскольку как можно состязаться с призраком, да ещё и с завязанными глазами? – однако парадоксальным образом порождающая некий новый, третий смысл, лежащий уже не в плоскости эстетического превосходства, а в области самой возможности диалога с Каноном на его территории, но с оружием, отчасти им же самим предоставленным. Это дуэль на расстоянии не десяти шагов, а более чем ста лет, когда один из дуэлянтов стреляет из пистолета, а другой – из арбалета.


Валерий БРЮСОВ (1873-1924)

ВТИРУША

Ты вновь пришла, вновь посмотрела в душу,
Смеёшься над бессильным крикнуть: «Прочь!»
Тот вечно раб, кто принял раз втирушу...
Покорствуй дух, когда нельзя помочь.

Я – труп пловца, заброшенный на сушу,
Ты – зыбких волн неистовая дочь.
Бери меня. Я клятвы не нарушу.
В твоих руках я буду мёртв всю ночь.

До утра буду я твоей добычей,
Орудием твоих ночных утех.
И будет вкруг меня звенеть твой смех.

Исчезнешь ты под первый щебет птичий,
Но я останусь нем и недвижим
И страшно чуждый женщинам земным.

и

Алексей ФОМИН 

Не строки – бледные следы чернил,
Изъеденные временем идиллий
До состоянья призрачных прожилок
Иссохших рек и мерных римских миль.
Орудий пыток нет в душе – есть милость
Печальной женщины, чей образ мил,
Неуловимой музы, полной сил,
С которыми я мог быть легкокрылым.
 
Адонис, Хлоя, мир античных грёз,
Пергаменты истлевшие, прочтенье
Себя по ним становится мученьем
За всё, что сердцем принято всерьёз.

Но каждая распознанная буква,
Как в крестном ходе – древние хоругви.


Итак, рассмотрим «раны», нанесённые друг другу противниками. Брюсовский сонет – это выверенный, холодный и страстный акт поэтического мазохизма. Его «втируша» – это Муза-вампир, Муза-насильница, «неистовая дочь» зыбких волн, которая не вдохновляет, а порабощает, превращая поэта в «труп пловца», в «орудие… ночных утех», в мёртвое и покорное тело, обречённое на ночь рабства и вечное послевкусие отчуждения («страшно чуждый женщинам земным»). Это сонет о тотальной власти творческого демона над душой, выстроенный как череда лаконичных, почти рубленых констатаций, где рифмы работают как затворы камеры пыток. Три заданных слова вписаны с убийственной естественностью: «душа» – объект вторжения, «орудие» – статус поэта, «женщина» – итоговый антипод, от которого герой навсегда отчуждён. Брюсов стреляет прямой наводкой, без намёка на рефлексию о самом акте письма; его текст – это крик изнутри ситуации абсолютной несвободы.

Фомин, получив этот набор – душа, орудие, женщина – и зная, что противник уже сделал свой ход, оказывается в положении каббалиста, пытающегося прочесть шифр на испорченной пергаментной ленте. Его ответ – это не крик, а шёпот; не противостояние демону, а медитация над следом. Его сонет начинается с декларации вторичности, эфемерности: «Не строки – бледные следы чернил, / Изъеденные временем…». Он сразу уходит в метауровень, говоря не о муке творчества, а о самом тексте как археологическом артефакте. Заданные слова преображаются: «орудие» становится отсутствующим («Орудий пыток нет в душе – есть милость»), «душа» – местом, в котором царит не насилие, а «милость печальной женщины», которая уже не втируша-демон, а «неуловимая муза». «Женщина» растворяется в «музе», а та, в свою очередь, – в «образе». Это ответ не силой, а смещением оптики. Если Брюсов был в тисках Музы, то Фомин размышляет о том, как читать выцветшие письмена этой самой ситуации плена. Его финал – «распознанная буква» как «хоругвь в крестном ходе» – это жест не освобождения, а сакрализации самой процедуры чтения-вспоминания, попытка найти святость не в муке, а в усилиях по дешифровке утраченного смысла.

Что же это за дуэль и кто, условно говоря, «победил»? Победы в классическом понимании здесь быть не может, поскольку условия неравны. Брюсов стрелял по живой цели – по своему внутреннему демону. Фомин стреляет по мишени, на которой уже красуется чужая, идеально placed (помещённая) пуля. Его задача – не попасть рядом, а попасть иначе, создать вокруг этой воронки свою собственную концентрическую структуру смысла. Сила Брюсова – в неистовой, почти клинической интенсивности переживания, сведённого в безупречную форму. Сила Фомина  –  в интеллектуальной игре, в способности превратить заданные слова не в элементы драмы, а в элементы герменевтики, в предмет размышления о самой природе поэтической традиции.

Способны ли эти тексты остаться в памяти? Брюсовский  –  безусловно, уже остался, как остаётся в памяти яркая и пугающая галлюцинация. Фоминский  –  может остаться как изящный, меланхоличный комментарий к этой галлюцинации, как свидетельство того, что современное сознание может взаимодействовать с классикой не через подражание или отрицание, а через сложную процедуру архивного чтения, когда само стихотворение становится полем для палеографических изысканий.

И, наконец, главный вопрос: способна ли такая игровая, условная дуэль вернуть интерес к жанру сонета? Скорее нет, чем да. Но она способна на нечто иное: продемонстрировать, что сонет  –  это   универсальная тест-система. Это компактный, жёстко структурированный реактор, в который можно поместить любой концептуальный конфликт  –  будь то конфликт поэта с Музой в 1900-м году или конфликт современного автора с наследием прошлого в 2026-м  –  и получить яркую, концентрированную вспышку смысла. Такие «дуэли» не возродят массовую любовь к четырнадцати строчкам, но они доказывают профессиональному цеху и внемлющим читателям, что эта форма по-прежнему является идеальным полигоном для демонстрации высшего пилотажа мысли и слова, для дуэли не на жизнь, а на глубину, когда противниками могут быть даже столетия, а секундантами  –  вечность и забвение, нетерпеливо отсчитывающие кукушкой отведённое время.

 

ПОЛНЫЙ ОТЧЕТ О КОМПЛЕКСНОЙ ОЦЕНКЕ ПОЭТИЧЕСКОГО ТЕКСТА

ПРЕДИСЛОВИЕ К СРАВНИТЕЛЬНОМУ АНАЛИЗУ

Представлены два сонета, исследующие тему порабощающей страсти, но с разных историко-культурных позиций. Сонет В. Брюсова — канонический образец романтического декаданса, где демоническая женщина («втируша») воплощает роковую, губящую силу. Сонет А. Фомина — произведение современной интеллектуальной лирики, где аналогичная тема решается не через драму, а через рефлексию над культурными кодами (античность, текст) и призрачностью памяти. Это диалог экзистенциального ужаса и меланхолической эрудиции.

I. БАЗОВЫЕ УРОВНИ АНАЛИЗА: ДРАМАТИЧЕСКАЯ НЕПОСРЕДСТВЕННОСТЬ VS. РЕФЛЕКСИВНАЯ ОПОСРЕДОВАННОСТЬ

1. Структурно-метрический анализ

Брюсов: Идеальное метрическое совершенство в рамках сонета   (M=0.97). Пятистопный ямб напряжён, синтаксис лаконичен, почти афористичен, с резкими, рублеными фразами, передающими состояние плена и отчаяния. Рифмы весомы, часто диссонирующи («душу/нарушу», «добычей/птичий»), усиливая ощущение конфликта.

Фомин: Виртуозное владение формой   сонета Григорьева / Уайетта (M=0.96). Пятистопный ямб течёт плавно, синтаксис усложнён, полон причастных оборотов и развёрнутых метафор, что соответствует медитативному, аналитическому тону. Рифмы изысканны, иногда интеллектуально нагружены.

Вывод: Оба — абсолютные мастера. Брюсов использует форму для концентрации драматического жеста. Фомин — для развёртывания интеллектуальной медитации.

2. Лингвосемантический анализ

Брюсов: Высочайшая семантическая насыщенность в регистре трагической страсти (S=0.95). Лексика контрастна и физиологически конкретна: «втируша» (просторечие как знак грубой силы), «труп пловца», «орудие утех», «звенеть твой смех». Образы выстроены в ясную метафору: лирический герой — мёртвый пленник («труп», «нем и недвижим») демонической стихии («зыбких волн неистовая дочь»). Смысловая когерентность безупречна.

Фомин: Исключительная семантическая насыщенность в регистре культурной памяти и меланхолии (S=0.98). Лексика эрудированна и метафорически сгущена: «бледные следы чернил», «призрачные прожилки иссохших рек», «античные грёзы», «истлевшие пергаменты», «древние хоругви». Образность строится на оппозиции утраченной цельности («идиллии», «Адонис, Хлоя») и болезненной рефлексии («мученье / За всё, что сердцем принято всерьёз»). Ключевой образ — текст как иссохшая река, чтение которого мучительно.

Вывод: Брюсов описывает ситуацию плена и гибели. Фомин описывает состояние сознания, пленённого культурным прошлым, которое одновременно «мило» и мучительно.

3. Фоностилистический анализ

Брюсов: Экспрессивная, жёсткая звукопись (F=0.94). Аллитерации на «р», «с», «щ» передают скрежет, свист, шепот-насмешку («втируша», «зыбких волн», «щебет птичий»). Ритм то скованный, то прорывается короткими ямбическими всплесками.

Фомин: Глубокая, приглушённая звукопись (F=0.93). Аллитерации и ассонансы создают ощущение шелеста пергамента, лёгкого звона («бледные следы», «мир античных грёз», «распознанная буква»). Ритм размерен, тягуч, как течение «иссохших рек».

Вывод: У Брюсова звук — отражение насилия. У Фомина — отражение тишины библиотеки и внутренней боли.

II. КОНТЕКСТУАЛЬНЫЕ МОДУЛИ: ДЕМОНИЗМ ФИН-ДЕ-СИЕКЛА VS. МЕЛАНХОЛИЯ КУЛЬТУРНОЙ ПАМЯТИ

4. Историко-культурный позиционинг

Брюсов: Текст — классика романтического декаданса рубежа веков (C=0.96). Существует в парадигме «роковой женщины», «вампиризма», поэзии ужаса и сладострастия (ср. с Бодлером, Сологубом). Интертекстуален с мифом о сиренах, русалках.

Фомин: Текст — образец современной неоклассицистической / метафизической поэзии (C=0.97). Существует в поле рефлексии о классическом наследии как бремени и источнике смысла (линия Мандельштама, Бродского). Интертекстуален с античной мифологией, образом книги-мира.

Вывод: Брюсов борется с демоном плоти. Фомин борется с демоном культуры, который также оказывается и спасителем («хоругви»).

5. Стилевая идентификация

Брюсов: Стиль декадентского романтизма. Почерк: драматизация, эго-центризм конфликта, натурализм в описании страдания, культ разрушительной страсти. Единство формы и содержания абсолютно.

Фомин: Стиль интеллектуального неоклассицизма. Почерк: философская медитация, культурологические аллюзии, сложная метафорика, меланхолический тон. Единство формы и содержания абсолютно.

Вывод: Оба стиля целостны и узнаваемы. Стиль Брюсова — это жестокий романтический театр. Стиль Фомина — это тихая лаборатория мысли и памяти.

III. РЕЦЕПТИВНО-ПРАГМАТИЧЕСКИЙ БЛОК: ШОК И СОСТРАДАНИЕ VS. СОПРИЧАСТНОСТЬ И СО-РАЗМЫШЛЕНИЕ

6. Когнитивно-перцептивный анализ

Брюсов: Шоковая, почти тактильная активация через образы насилия и трупа. Эмоциональный резонанс — со-страдание, жуть, fascination с ужасом. Перцептивная доступность высока благодаря силе драмы (R=0.92).

Фомин: Интеллектуальная и образная активация, требующая расшифровки аллюзий. Эмоциональный резонанс — тихая, но глубокая печаль, ностальгия по утраченной цельности, со-переживание интеллектуальной муке. Перцептивная доступность средняя, требует культурного бэкграунда (R=0.84).

Вывод: Брюсов потрясает. Фомин погружает в размышление.

7. Коммуникативная эффективность

Брюсов: Мощное, почти физиологическое воздействие. Незабываемые, шокирующие образы. Интерпретационный потенциал как мифа о порабощающей страсти (P=0.95).

Фомин: Глубокое, долгое воздействие на мыслящего читателя. Высокая запоминаемость благодаря уникальной образной системе. Богатейший интерпретационный потенциал как элегии на утрату культурного рая и муки исторического сознания (P=0.96).

Вывод: Оба достигают максимума в своих эстетических задачах.

МАТЕМАТИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ: НЕЗНАЧИТЕЛЬНОЕ ПРЕИМУЩЕСТВО СОВРЕМЕННОСТИ

Валерий БРЮСОВ:

Q = [0.15;0.97 + 0.20;0.95 + 0.10;0.94 + 0.15;0.93 + 0.10;0.96 + 0.15;0.92 + 0.15;0.95] ; 0.94 ; 0.98 ; 0.90

Q = 0.9445 ; 0.82908 ; 0.783

Алексей ФОМИН:

Q = [0.15;0.96 + 0.20;0.98 + 0.10;0.93 + 0.15;0.97 + 0.10;0.97 + 0.15;0.84 + 0.15;0.96] ; 0.99 ; 0.99 ; 0.92

Q = 0.951 ; 0.901692 ; 0.857

СТИЛЕВЫЕ МАРКЕРЫ И ВЕРИФИКАЦИЯ

Брюсов: Маркеры декадентского романтизма: демонизация женщины, мотив рабства и гибели, физиологизм, трагический пафос.

Фомин: Маркеры интеллектуального неоклассицизма: культурологическая рефлексия, метафора текста-мира, меланхолия, сложная образность, диалог с античностью.

Верификация: Оба текста получают высочайшие оценки. Небольшое преимущество Фомина (0.857 vs 0.783) обусловлено чуть более высокой семантической насыщенностью (S) и лингвистическим разнообразием (L), а также безупречной контекстуальной адекватностью (C) и новаторством в рамках современной традиции (K;, K;). Брюсов, будучи абсолютным мастером, работает в уже сложившейся к его времени парадигме, что несколько снижает коэффициент инновационности в исторической перспективе.

ОБЩИЙ ВЫВОД КОМПАРАТИВНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ

Сравнение двух сонетов демонстрирует эволюцию темы порабощения: от порабощения плотью и страстью (Брюсов) к порабощению памятью и культурой (Фомин).

Сонет В. Брюсова — это поэзия экзистенциального ужаса перед Другим как разрушительной силой. Это виртуозно сделанная драма с чёткими ролями: палач-«втируша» и жертва-«труп». Его сила — в невероятной концентрации трагического чувства и смелости психологического (и физиологического) рисунка.

Сонет А. Фомина — это поэзия меланхолического познания себя через культурный текст. Здесь нет внешнего демона, есть внутренний процесс чтения-мучения, где распознавание каждой «буквы» прошлого («Адонис, Хлоя») одновременно и крестный ход, и пытка. Его сила — в глубине рефлексии, в создании образа сознания как поля битвы между призрачной идиллией прошлого и мучительной ясностью настоящего.

Итог: Оба сонета — выдающиеся достижения. Брюсов блестяще представляет классическую фазу разработки темы (страсть как рок). Фомин представляет её современную, рефлексивную фазу (культура как рок и спасение). Небольшое количественное преимущество Фомина в интегральном показателе отражает не превосходство, а большую сложность и многомерность художественной задачи, которую он ставит и решает. Это разница не в качестве, а в типе поэтического мышления: драматически-непосредственное (Брюсов) vs. медитативно-опосредованное (Фомин). Оба текста необходимы для полной картины русской философской лирики.



ПРОТОКОЛ о поединке в стихосложении

Составлен сего числа, 6 января 1906 года (по старому стилю) 2026 года (по новому стилю), в 13 часов 27 минут.

Место: Заочное пространство литературной традиции.

Присутствовали:

Господин Валерий Яковлевич Брюсов – поэт, вызвавший на поединок посредством сонета, сочинённого ранее и преданного гласности.

Господин Леонид Владимирович Фокин (он же Алексей Фомин) – поэт, принявший вызов и представивший ответный сонет в установленный срок.

Секундант и судья чести – Госпожа Ирина Б.К., предоставившая условия поединка и засвидетельствовавшая его чистоту.

В качестве безмолвных свидетелей – Поэтический Канон и Дух Времени.

Ход дела:
Госпожа К., именуемая в данном акте «Прекрасной Дамой» или «Хранителем Условий», передала Господину Фомину вызов, брошенный Господином Брюсовым посредством его сонета «Втируша», давно известного публике, но изначально не предъявленный для знакомства и понимания. В качестве оружия и поля боя были назначены только: Тема: «Любовь к женщине или музе»; Обязательные лексемы: «душа», «орудие», «женщина»; Форма: Сонет Григорьева/Уайетта; Время на ответ (не более 1 часа):

Господин Фомин, получив вызов, не мог отвечать на него прямым образом, ибо противник его действовал из иного временного измерения. Посему вызов был принят в форме ответного сонета, созданного в условиях заведомого неравенства, так как один из участников поединка уже произвёл безукоризненный выстрел, а второму надлежало создать отражение (не видя первоисточника), эхо или контр-аргумент, не нарушая правил, но будучи стеснённым ими, подобно стрелку с повязкой на глазах.

Результат:
Оба выстрела признаны состоявшимися. Сонет Господина Брюсова, как и ранее, остаётся эталоном драматической концентрации, безупречным по форме и силе воздействия. Сонет Господина Фомина признан достойным ответом, демонстрирующим не подражание, но интеллектуальную партию, сыгранную на поле, заранее размеченном противником. Поединок признан состоявшимся, честным и обогащающим литературную традицию.

Подписи:
За дуэлянтов, в силу их временной разобщённости:
И. Б. К. (с приложением личной печати)
Дух Поэтической Справедливости (скреплено атмосферным явлением)


ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА к протоколу

Настоящий документ составлен для легитимации литературного события, лишённого физического измерения, но обладающего всей полнотой смысловой напряжённости классической дуэли. Целью не было установление победителя в привычном понимании, ибо один из участников уже победил временем, заняв место в каноне. Целью было установление факта диалога, преодолевающего хронологический разрыв. Правила, стесняющие ответную сторону (три заданных слова, тема), аналогичны условиям дуэли «с барьером» или иным искусственным ограничением, призванным уравнять шансы или, напротив, – в данном случае – подчеркнуть виртуозность. Свидетельство Госпожи К. является краеугольным, ибо именно Посредник, или Прекрасная Дама, является традиционным источником и причиной рыцарского поединка в куртуазной традиции, перенесённой в сферу поэтического состязания. Актом составления протокола данное событие вносится не только в летопись текущей литературной жизни, но и в метафизический реестр явлений, доказывающих единство и преемственность поэтического духа.


II. ДОНОС в Общество по надзору за чистотой литературных нравов

От нижеподписавшегося, члена Общества ревнителей ясности и нравственности в слове, Григория Поликарповича Сухорукова.
Сего 7 января 2026 года.

На кого: На поэтов Валерия Брюсова (посмертно) и Алексея Фомина (ныне здравствующего), а также на подстрекательницу И. К.
Суть: Организация и участие в сомнительном, мистифицированном и подрывающем устои мероприятии, именуемом «поэтической дуэлью».

Излагаю обстоятельства:
Мне, через доверенных лиц, стало известно, что 6 января сего года, под видом высокого литературного состязания, была инсценирована возмутительная выходка. Особа женского пола, И. К., вручила современному стихотворцу А. Фомину некие три слова, выуженные ею, как я полагаю, из кощунственного стихотворения покойного В. Брюсова «Втируша», и предложила ему сочинить на сии слова ответ. Брюсов же, давно почивший, был выведен в действо в качестве мнимого противника.

Уличаю:

В кощунстве: Игра с наследием ушедшего классика, низведение его труда до материала для пари и игры в буриме — есть акт глумления над памятью.

В мистификации: Создание видимости диалога между живым и мёртвым есть не что иное, как спекуляция на доверчивости публики и попытка придать весомость малозначительному опусу современного автора через призрачное соперничество с гигантом.

В подрыве устоев: Сама идея «дуэли» с заведомо недостижимым противником развращает молодые умы, создавая иллюзию лёгкого вхождения в пантеон, минуя должные ступени трудолюбия и смирения перед великими предшественниками.

Особа женского пола, К., выступает здесь в роли искусительницы и сочинительницы праздных головоломок, отвлекающих от серьёзного труда.

Требую:
Признать данное мероприятие вредным для литературных нравов. Опубликовать в печати строгое осуждение действий А. Фомина и И. К.. Вменить им в обязанность публичное покаяние. Наследие же В. Брюсова оградить от подобных посягательств впредь.

Григорий Сухоруков.
(Печать частная)


III. СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ ГОСПОЖИ И.К.

Даю сии показания добровольно, 8 января 2026 года, для протокола и истории.

Я, И.Б.К., литературный критик и организатор салона «Голубая лампа», подтверждаю, что событие, именуемое «поэтической дуэлью», имело место. Инициатива исходила от меня. Моей целью не было ни кощунство, ни мистификация, как то изволил выразиться господин Сухоруков в своём доносе.

Цель была сугубо литературно-исследовательская и, позволю себе сказать, игровая в высоком смысле слова. Мне хотелось увидеть, способен ли современный поэт, одарённый и владеющий формой, вступить в содержательный диалог с мощной, завершённой и канонизированной поэтической системой, в данном случае – с системой брюсовского декадентского сонета. Три слова – «душа», «орудие», «женщина» – были выбраны не случайно. Это не просто лексемы из текста Брюсова; это концептуальные узлы его сонета, точки максимального смыслового напряжения. Я предложила их Алексею Фомину как заданные координаты, как музыкальную тему для импровизации.

Я не «вызвала тень» Брюсова. Я предъявила её современному поэту как вызов. Брюсов уже совершил свой акт – безупречный, окончательный. Фомину предстояло не состязаться с ним в силе – это абсурдно, – но дать ответ как форму понимания. Ответ не на личность, а на высказывание, на художественный мир, на поставленную Брюсовым проблему порабощения души стихией.

Что касается «игры в буриме»… Господин Сухоруков глубоко заблуждается. Жёсткие формальные ограничения – сонет, заданная тема, обязательные слова – это не балаган, а высшая школа мастерства. Это те самые «повязка на глазах» и «пистолет с одним патроном», которые делают поединок не бутафорским, а предельно серьёзным. Это проверка на прочность не только техники, но и ума, и глубины.

Результат я считаю блестящим. Брюсов выстрелил из прошлого прямой, ядовитой стрелой трагического ощущения. Фомин ответил из настоящего – не стрелой, а сложным зеркалом, в котором отразилась и сама эта стрела, и рука, её пустившая, и тот ландшафт культуры, над которым пролегает её полёт. Это не дуэль на уничтожение. Это – дуэль-посвящение, дуэль-признание.

Я горжусь своей ролью в этом событии. Если я – «Прекрасная Дама» этой истории, то моя красота – в любви к Поэзии и в вере в то, что она едина, вне времени.

И.К.
(Подпись)


IV. ЗАМЕТКИ ИЗ ПРЕССЫ НАЧАЛА XX ВЕКА 

1. Из газеты «Литературные отголоски», 8 января 1908 г.
Столбцы «Курьёзы и диковинки»

СТИХИ В КАЧЕСТВЕ СЕКУНДАНТОВ

Нашим корреспондентом стало известно о любопытнейшем происшествии в литературных кругах. Г-жа И. К., известная своей склонностью к эстетским изыскам, устроила необычный поединок. Взяв за основу сонет одного известного поэта-символиста, отличающийся, как известно, мрачной энергией, она предложила некоему молодому автору, г-ну Ф., сочинить ответ, включив в него три опорных слова из оригинала. Затея, на первый взгляд, смахивающая на салонную шараду, обернулась, по словам очевидцев, подлинным интеллектуальным боем. Г-н Ф. представил сонет, в коем, избегая прямого подражания, дал тонкую и меланхоличную партию на заданную тему, более похожую на размышление о самом феномене ядовитой страсти, нежели на её излияние. Старый лев и молодой барс стреляли через пропасть лет, и оба, кажется, поразили цель. Не есть ли это новая форма литературной критики – критика поэтическим ответом? Во всяком случае, забава получилась не пустая.

2. Из журнала «Весы», январь 1908 г.
Внутреннее обозрение

О ДУЭЛЯХ МНИМЫХ И РЕАЛЬНЫХ

В последнее время в воздухе носятся разговоры о некоей «дуэли» между представителями разных поэтических поколений, организованной дамой из литературного салона. Не вдаваясь в оценку самих текстов (один из которых принадлежит перу нашего постоянного сотрудника и давно оценён по достоинству), позволим себе высказаться о сути явления. Игра ли это? Безусловно. Но всякое высокое искусство содержит в себе элемент игры – игры с формой, с материалом, с ожиданиями читателя. Важно, чтобы игра не вырождалась в пустое формотворчество. В данном случае, судя по отзывам, игра велась на серьёзном поле: поле традиции. Ответ современного автора классику – это всегда вызов самому себе, проверка на вшивость перед лицом Вечности. Хорошо, если такие «дуэли» будут происходить чаще. Они отрезвляют одних и заставляют других не робеть перед монументами, а вступать с ними в диалог – единственный способ не быть раздавленным их тенью. Это куда полезнее взаимных панегириков в тесных кружках.

3. Из еженедельника «Будильник», 10 января 1908 г.
Фельетон «Осторожно, поэты!»

Слух дошёл и до нас: будто бы стихотворцы теперь не пишут, а… стреляются стихами! Презабавная картина: стоит, видите ли, поэт А, сжимая в потной руке сонет вместо пистолета. Напротив – призрак поэта Б, который отстрелялся ещё в прошлом веке. А между ними – Прекрасная Дама, которая вместо платочка для сигнала суёт одному из них записку со словами: «душа», «баба» и «оружие» (простите, «орудие»). «Пли!» – и несчастный современный бард должен из сих трёх слов, как из трёх гвоздей, соорудить ответ привидению. Чудны дела твои, о муза! С одной стороны, смешно. С другой – а вдруг это и есть самое честное? Ведь классик-то свой выстрел сделал навеки. Попробуй-ка, попади в яблочко, которое уже сорвано, заспиртовано и стоит в музее под стеклом. В общем, господа поэты, осторожнее с такими дуэлями. А то как бы вместо славы не получить пулю из прошлого прямо в… репутацию. Шутка. Или нет?


КОНТРОЛЬНЫЙ ВЫСТРЕЛ (экспромт за 10 минут)

Алексей ФОМИН

Чему готов жизнь посвятить свою?
В священной роще кряжистых платанов
Ждёт жрица-муза в пеплосе туманов.
Она со мной ведёт свою игру…
Чем покорить смогу, чем удивлю
Я женщину-весталку? Ураганом
Бездонных чувств, над тайной-океаном
Души, всех звёзд, изведавших всю тьму?

Что станет тленьем жертвенных венков,
Сосудом треснувшим с водой из Леты,
Орудием Творца, Его стилетом,
Что схож с крестом… Но он ли есть любовь?

Глаза мои – два высохших колодца,
Ждут не воды, а испытанье солнцем!


=======================
Q = [0.15;0.96 + 0.20;0.97 + 0.10;0.92 + 0.15;0.96 + 0.10;0.96 + 0.15;0.83 + 0.15;0.95] ; 0.98 ; 0.99 ; 0.90

Q = 0.947 ; 0.87318 ; 0.827