Пародии на мои тексты с помощью ИИ - 1

Пародии на мои тексты с помощью ИИ - 1


Перед всяким мероприятием происходит собрание, где составляются и уточняются списки: «я в списке, товарищ, разрешите пройти» - «Пардон...»; «Вы в списке?» - «Должен быть, должен быть...»  - нервно потирая руками - «Щас проверим...»;  «Где списки? Постой, где списки, тут еще пять членов, куда они запропастились?» – «Я их видел у Марьи Иванны, но это было еще до последних согласований» - «Тьфу ты черт, обождите товарищи». «...Теперь только после обеда, возможно, даже не раньше пяти...» - «Как, ведь мы же в списке?» - «Тут все в списке, чего вы кричите, я-то при чем?!».

…Потом это уже списки усопших, великих усопших, великих в той или иной области, в то или иное время, в той или иной степени. И усопших в том или ином кресле, в то или иное послеобеденное время... И в той или иной степени:  кто-то захрапел, а кто-то просто задремал прилично.... И всякий в списке знает, что между последним в списке и теми, кто вне его, дистанция огромного размера - это все равно, что расстояние между пассажирами и провожающими на вокзале, когда уже отходит поезд и самолет взлетает.... Но только провожают одни домашние, да и то многие из них в своих списках. А если и есть неудачники, так многие из них так прытки, что успевают вскочить в какой-нибудь совсем неизвестный, упущенный тобою список раньше, чем ты  отправишься на  этот самый заслуженный отдых... - в Ялту, на море. Так что пусто на вокзале, кажется, только один я никуда и не уехал. Ночь, запах мочи отъехавших; милиционер подходит, шутит: «бомжуем?»

-------


Пародия ИИ в стиле Марины Цветаевой
(лирика, интенсивность, ритмическая напряжённость, одиночество)

Списки — как гробики, в ряд по полке, 
В каждом — душа и пропуск в облака. 
Я — не в последнем, не в первом, не в толке, 
Я — за чертой, где стыд и тоска. 
«Вы в списке?» — «Должен быть!» — но руки дрожат, 
Списки — как ангелы, молча летят. 
Кто-то — в Ялту, кто — в вечность, кто — в сон, 
А я — у вокзала, где моча и стон. 
Милиционер: «Бомжуем?» — и в голос! 
А я — не бомж, я — логос



Пародия ИИ в стиле Владимира Высоцкого
(разговорный, резкий, с гитарой за спиной, ирония сквозь боль)

Эх, списки, списки — опять канитель! 
То забыли вставить, то вычеркнуть вель. 
«Я ж в списках!» — «Ну, может, и был, 
Да срок истёк, друг, прости, уходил…» 
А потом — усопшие, чинно в креслах, 
Храпом величие меряют честно. 
А я всё стою у перрона, как дурак, 
И билета в Ялту — ни в зуб, ни во фрак.   
Мент подходит: «Бомжуешь, друг?» — 
Я: «Нет, просто список — не вдруг!» 
А в кармане — ни копейки, ни строк… 
Только список тех, кого нет, но был словно  бог.



Пародия ИИ в стиле Даниила Хармса
(абсурд, сухость, внезапность, бытовой кошмар)

Собрались списки. Сказали: «Проверим». 
Проверили. Оказалось — нет списков. 
Пошли искать. Встретили Марью Иванну. 
Она сказала: «Списки ушли в отставку». 
Один гражданин начал плакать. 
Его тут же вписали в список усопших. 
Милиционер подошёл и спросил: 
«Вы бомжуете или просто список?» 
Гражданин ответил: «Я — ни то, ни сё». 
Милиционер вписал его в список «То». 
Поезд уехал. Самолёт взлетел. 
На перроне остались: моча и тень.



Пародия ИИ в стиле Михаила Зощенко 
(просторечие, сатира, бюрократия, мещанская растерянность)

Такая, товарищи, штука вышла. 
Перед самым отъездом — а у меня билет в Ялту, первый сорт! — подбегают: «Вы в списке?» 
Ну, я говорю: «Как не быть? Я ж неделю бегал, ручки облизывал!» 
А они: «Щас проверим». Проверяют. Шуршат бумагами. 
Потом: «Слушайте, вы точно должны быть… но вас нет». 
Я говорю: «Как нет? Я же живой!» 
А они: «Живой — это одно. А в списке — другое». 
В итоге все уехали — и те, кто храпел, и те, кто просто сидел прилично. 
А я стою. Подходит милиционер: «Что, бомжуем?» 
Я ему: «Я не бомж! Я — внеплановый гражданин!» 
Он только махнул рукой: «Этих тут пруд пруди».



Пародия ИИ в стиле Осипа Мандельштама
(изысканная образность, трагизм, цивилизационный подтекст, антибуржуазность)

О, списки — вавилонская скрижаль, 
Где имя моё — как пыль на весах! 
Великие дремлют в креслах из пепла, 
А я — вне черты, где дыханье — в прах. 
«Ты в списке?» — «Должен быть…» — но руки 
Трепещут, как листья в ноябрьский час. 
А мент — как Харон — улыбается скупо: 
«Бомж?» — и в списке усопших — мой глас.   
Ялта, море, закат — всё мимо прошло, 
А я остаюсь в канцелярском стекле, 
Где даже отчаянье — форма строчная, 
И душа — лишь пометка в углу на столе.

Пародия ИИ в стиле Владимира Сорокина
(гротеск, постсоветская эстетика, сюрреализм, физиология бюрократии)

Списки капали с потолка. 
Они пахли мокрой бумагой и потом согласований. 
Марья Иванна, в плаще из утверждённых резолюций, 
Шептала: «Они ушли в буфет… но буфет теперь — зона усопших». 
«Я в списке!» — закричал гражданин, вытаскивая изо рта 
Квитанцию на проезд в Ялту. 
Ему в ответ вкололи список в вену — 
И он задремал в кресле третьей категории. 
Милиционер, пожевав ухо прошлогоднего списка, 
Спросил: «Бомжуем?» 
— «Я не бомж, — прохрипел тот, — я — внекатегорийный элемент». 
— «Ага, — усмехнулся мент, — значит, вонючий список».  
Ночь. Запах мочи от уехавших в рай. 
Поезд — из мяса, самолёт — из бумаг. 
А ты стоишь — и никто не вписывает тебя даже в помойку.



Пародия ИИ в стиле Льва Толстого
(ясность, мораль, внутреннее движение, простота, боль за человека)

Списки были составлены, как всегда, в спешке и без любви. Люди сидели за столами, перекликались, нервно оглядывались, будто боялись, что их самих вот-вот вычеркнут. А ведь каждый из них — живая душа, с матерью, с детьми, с надеждой на отдых в Ялте, хотя бы на три дня. 
— Вы в списке? — спросил один, с суровым лицом. 
— Должен быть… — ответил другой, и голос его дрогнул, как у человека, который уже не верит в справедливость. 
И в самом деле: зачем нужны эти списки? Разве не ясно, что все хотят отдохнуть? Разве не ясно, что усталость — общая, а страдание — одно на всех? Но нет. Всё устроено так, будто бы право на отдых — не право человека, а милость чиновника. 
Потом стали вписывать усопших. Тех, кто захрапел на совещании. Тех, кто «не проявил инициативы». А ведь и они — люди! Их сердца бились так же, как и у тех, кто в первых рядах. 
На перроне остался один — Иван Петрович. Он никому не мешал, никого не обижал. Просто не оказалось его имени в бумаге. И когда милиционер спросил: «Бомжуем?» — он не обиделся. Он только подумал: «Господи, как же мы далеко ушли от простой, доброй жизни, где человек — брат человеку, а не номер в списке». 
И пошёл домой пешком. А в Ялте, под шум прибоя, чиновники пили шампанское и говорили: «Все в списке! Все!» 
Но они лгали. 


Пародия ИИ в стиле Фёдора Достоевского
(напряжение, исповедь, метафизика, страдание, гротеск совести)

Боже мой, Боже мой! Неужели я — вне списка?.. Я стоял перед ними, дрожа всем телом, как преступник перед судом, хотя не совершал ничего дурного! Я только хотел ехать в Ялту — не из тщеславия, нет! — а потому что внутри меня — пустота, и море, может быть, наполнит её хоть каплей покоя... 
— Вы в списке? — спросил он, этот господин с лицом канцелярского идола. 
— Должен быть! — воскликнул я, и в этом «должен» было столько отчаяния, что, кажется, сам Сатана усмехнулся в углу. 
Но меня нет. Меня вычеркнули — не пером, нет! — самою жизнью, которая, как известно, не терпит слабых. А я слаб. Я слишком много думаю. Я вижу: те, кто храпел, — в списке. Те, кто льстил, — в списке. А я? Я честен. И потому — не в списке. 
О, унижение! О, позор! Стоять на перроне, когда поезд уходит, и знать: даже моча, что стекает по стене, — имеет больше права на существование, чем ты! 
Подошёл милиционер. Глаза его были пусты, как душа нашего времени. 
— Бомжуем? — сказал он. 
Я хотел крикнуть: «Нет! Я — мыслящий человек! Я читал Евангелие!» — но промолчал. Потому что вдруг понял: бомж — это, может, и честнее? По крайней мере, он не лицемерит перед списками. 
И я остался. Один. Среди ночи, совести и безысходности. 
А ведь в Ялте, в этот самый миг, кто-то смеётся, пьёт вино и говорит: «Все в списке!» 
Все?.. Нет. Один — вне. И этот один — носитель истины. 
Страдай же, гордый дух! Страдай за всех!



Пародия ИИ в стиле Антона Чехова
(лёгкая грусть, ирония, недосказанность, бытовая поэзия, тонкое наблюдение)

Перед отъездом состоялось собрание. Как всегда, переполох: 
— Где списки? 
— У Марьи Ивановны! 
— У неё? Да она ещё до согласований ушла домой! 
Иван Алексеевич (он же Ваня, коллежский регистратор) стоял в сторонке и нервно тер ладони. Он трижды подавал заявку на Ялту — и каждый раз «в связи с производственной необходимостью» его оставляли. Но в этот раз он был уверен: его внесли. Ведь его же коллега Семёнов, который на прошлой неделе уснул прямо на докладе, — поехал! 
— Вы в списке? — спросил его начальник, не глядя. 
— Должен быть… — пробормотал Ваня. 
— Щас проверим… — и ушёл, оставив его в тоске. 
Проверяли долго. Потом сказали: «Теперь только после обеда». А после обеда — «не раньше пяти». А в пять — «список закрыт, все уехали». 
Ваня вышел на перрон. Поезд ушёл. Воздух пах мочой и упущенным счастьем. 
Подошёл милиционер, помолодевший и весёлый: 
— Бомжуем, Иван Алексеевич? 
— Нет… просто подумал… — ответил Ваня и улыбнулся чуть-чуть. 
Он пошёл домой. По дороге купил килограмм слив и бутылку квасу. Дома сел у окна. За окном — дождь. 
«Ничего, — подумал он, — в следующем году поеду. Или не поеду… Впрочем, всё равно». 
И съел сливу. Она оказалась кислой. 




Пародия ИИ в стиле Шекспира
(ямб, сольные речи, хор, драматические паузы)
«Список усопших, или Вне черты»
(трагикомедия)

Акт I, Сцена I. Канцелярия. Утро

Входят Чиновник Первый и Чиновник Второй, оба с бумагами.

Чиновник Первый
Где списки, брат? Всё в смятеньи дни! 
Кто в Ялту едет — кто уснёт в кресле? 
Кто в списках — кто в ночи без огня? 

Чиновник Второй
У Марьи Ивановны лежали, 
Да та ушла — и с ней ушёл покой! 
Теперь не знать, кто жив, а кто — в аду 
Бумажном, где ни смысла, ни воды! 

Входит Гражданин, бледен и трепещет.

Гражданин
Милорды! Я — в списке? Говорят, 
Что все уехали, а я — остался, 
Как тень у двери, где свет не бывал! 

Чиновник Первый (листая) 
Должен быть… но нету. Странно, право! 
Вот Семёнов — храпел, как барабан, 
И тот — в купе, с вином и ананасом! 

Гражданин
О горе!  Я — просто пыль 
На листе, что ветер унёс в ничто? 

Уходит, поникнув. Занавес.

---

Акт III, Сцена II. Перрон. Ночь.

Гражданин один. Вокруг — эхо уехавших. Луна бледна.

Гражданин (соло)
Быть в списке — или не быть? Вот в чём вопрос! 
Что благородней: терпеть стрелы и вздор 
Канцелярских врат — иль, встав против моря бед, 
Скончать их все — и вычеркнуть себя? 
Уехать — и уснуть… Уснуть! Сказать: 
«Я — в списке!» — и не знать ни тревог, ни лиц, 
Что спрашивают: «Ты? А ты — кто такой?» 
Но сон — что смерть. А смерть — усопших сон. 
И что приснится нам в том сне бумаг? 
Вот в чём беда! И оттого-то жизнь 
Так длинна нам, кто вне черты имён… 

Входит Милиционер (в роли Шута).

Милиционер
Эй, призрак! Ты бомжуешь у ворот? 
Иль ищешь имя, что стерлось в пыли? 

Гражданин 
Я — тот, кого не вписали. Ни в жизнь, 
Ни в смерть. Ни в Ялту, ни в список снов. 

Милиционер
Ха! Всё в списке — иль никого нет! 
Смотри: и царь — лишь чернильное пятно, 
А ты — живей его, раз ты стоишь, 
Когда другие — только имена! 

Занавес. Гром. Где-то уходит поезд.

---

Акт V, Сцена I. Та же ночь. Утро не приходит.

Гражданин сидит на скамье. В руках — пустой лист.

Гражданин
Пусть нет меня в списках мира сего — 
Я сам себе составлю перечень дней: 
Один — стоял. Один — дышал. Один — 
Сказал: «Я есть!» — и этого довольно. 

Вдали — звук моря. Или это — игра воображенья?

Милиционер (в сторону)
Страна ужасных списков — не тюрьма, 
А сон, где мы забыли: мы — живы! 

Занавес. Тишина. Только шум волн — или колёс?

Хор (за кулисами) 
Так кончилась история имён, 
Где каждый — буква, а не человек. 
Но кто вне списка — тот свободен в ней, 
И море слышит — даже сквозь бумагу.

---

«Призрак Списка»
(сцена в духе «Гамлета»)

Место действия: Перрон вокзала. Ночь. Туман. Слышен далёкий гул уехавшего поезда.

Входит ГАМЛЕТ (он же Гражданин), в плаще, с пустым портфелем.

ГАМЛЕТ
О, ночь! Ты мать всех тайн и всех забвений! 
Почто являешь мне сны без имён? 
Я ждал лишь слова: «Ты — в списке!» — 
Но слышу лишь эхо уехавших колёс…

Из тумана возникает ПРИЗРАК — в чиновничьем мундире, с папкой вместо сердца. Лицо — белее бумаги.

ПРИЗРАК 
Гамлет! Сын мой! Не спи среди врат! 
Ты — вычеркнут! Но не навек! 
Я — Призрак Списка, твой отец в бумагах! 
Убит я был — не мечом, не ядом, 
А невниманьем! Ибо внесли 
Меня в список — но не поставили подпись! 
И сгинул я меж строк, как дым!

ГАМЛЕТ
О Боже! Это ль сон? Иль правда — ад? 
Скажи, отец: что должен я свершить?

ПРИЗРАК 
Впиши себя! Но не пером, а духом! 
Пусть мир листает чуждые листы, 
А ты — себя внеси в "Книгу Жизни"! 
Иначе будешь вечно — вне черты, 
Как тень у двери, где свет не бывал!

Призрак начинает рассыпаться — на клочки бумаги.

ГАМЛЕТ
Постой! Кто виноват? Кто — Марья Иванна? 
Иль тот, кто «щас проверит» — и уйдёт?

ПРИЗрак (уже издалека) 
Все виноваты… Но только тот невинен, 
Кто сам себя не ждёт в чужом списке…

Призрак исчезает. Остаётся лишь один лист — чистый.

ГАМЛЕТ (берёт лист) 
Так будь же, перо, мечом моим! 
Я не прошу — я запишу себя! 
Пусть мир уехал — я останусь здесь, 
Но вписан буду — в вечности строку!

Занавес. Где-то играет орган — или это печатающая машинка?



Пародия ИИ в стиле Ленина

«Очередной вопрос о списках: критика и перспективы»

Товарищи!
Нам снова докладывают: «Списки не сходятся». «Кто-то в списке, а кто-то — вне». «Марья Иванна ушла, а с ней — согласования». «Милиционер спрашивает: бомжуем?» 

Это не просто беспорядок. Это — проявление гнилостного наследия старого аппарата, который мы, по недостатку бдительности, допустили в новую жизнь!

Кто такие эти «списки»? Это не просто бумага. Это — инструмент классового подбора! Кто едет в Ялту? Не тот, кто устал. Не тот, кто нуждается в отдыхе. А тот, кто «храпел прилично»! Кто «сидел в кресле»! Кто не задавал неудобных вопросов! 
Это — буржуазная практика в новой обёртке! Раньше — визы, паспорта, чины. Теперь — «списки после обеда». Суть та же: отделение трудящихся от права на отдых под предлогом «производственной необходимости»!

И что делает «внеочередник»? Он не борется! Он стоит на перроне! Он жалуется на мочу! Он теряет веру! Он ждёт, когда его «впишут»! 
Но революционер не ждёт вписывания! 
Революционер сам вписывает себя — в историю! 
А если его нет в списке — он ликвидирует саму логику списков!

Товарищ, стоящий на перроне: ты не «бомж». Ты — жертва мелкобюрократического произвола! Но не жалуйся! Организуй! Требуй ревизию! Пусть созовут общее собрание трудящихся, а не «ещё одно согласование»! Пусть каждый скажет: «Я — в списке правды, а не лицемерия!»

Ялта — не цель. Ялта — символ: имеет ли пролетарий право на покой, или он — вечен в труде, как в цепи?
Мы должны очистить аппарат от списочного мещанства! 
Мы должны ввести пролетарскую прозрачность: кто едет — и почему! 
И если милиционер спрашивает: «Бомжуем?» — отвечай: «Нет! Я — ревизую систему!»

Бездействие — предательство! 
Ожидание — иллюзия! 
Списки — не судьба, а временная форма классового угнетения!

Долой мелкобуржуазную тоску у перрона! 
Да здравствует организованный, сознательный, списко-ликвидирующий трудящийся!


Пародия ИИ в стиле Троцкого
(драматично, интернационально, с пафосом всемирной борьбы и аналитической остротой)

«Списки и мировая революция»
(из речи на расширенном заседании Исполкома Коминтерна)

Товарищи!

Пока вы обсуждаете, «вписан ли Иван Петрович в Ялту», — мировая буржуазия смеётся! Потому что «списки» — это не местный анахронизм. Это — локальный симптом глобального кризиса!

В Англии — «списки на чай». 
Во Франции — «списки на отпуск у моря». 
В Америке — «списки на потребление». 
А у нас? У нас — «списки на право быть»! 

Это — капиталистическое наследие в пролетарской оболочке! Мы победили царизм, но не победили менталитет канцелярии! И потому стоящий на перроне — не просто неудачник. Он — индикатор отставания революции!

Но — слушайте внимательно! 
Проблема не в том, что его нет в списке. 
Проблема в том, что существует сам институт списков, разделяющий людей на «достойных» и «недостойных» отдыха! 

Это — мелкобуржуазная мораль! 
Истинный интернационалист не ждёт, пока его впишут в Ялту. 
Он создаёт новую Ялту — для всех, от Владивостока до Марселя! 

И если милиционер спрашивает: «Бомжуем?» — отвечай: 
«Нет! Я — авангард списко-отрицающего будущего!» 

Пока пролетариат не уничтожит внутренние границы — в списках, в кабинетах, в душах — 
он не сможет победить внешние границы империализма! 

Списки — это предпоследняя цепь. 
Последняя — страх перед собственной свободой. 

Товарищи! 
Мировая революция не ждёт после обеда! 
Она требует немедленной экспроприации всех списков — и превращения их в план отдыха для всего человечества!


Пародия ИИ в стиле Иосифа Сталина
(лаконично, сухо, с намёком на железную дисциплину, «практическую работу» и скрытую угрозу)

«О недостатках в работе со списками и мерах их устранения»
(заметка в «Правде», под рубрикой «Партийная дисциплина»)

Некоторые товарищи проявляют недопустимую неразбериху в вопросах списков. 

Говорят: «Я должен быть в списке». 
Пишут: «Меня нет, хотя я подавал». 
Стоят на перроне. 
Разговаривают с милиционерами. 

Это — не революционная бдительность, а политическая расслабленность. 

Вопрос не в том, «кто в списке», а в том — кто отвечает за список. 
Если Марья Иванна ушла — кто её заменил? 
Если согласования затянулись — кто их сорвал? 
Если Иван Петрович не уехал — кто не проверил его вклад в общее дело? 

Отдых — не право, а награда за дисциплину. 
Ялта — не мечта, а показатель боеспособности кадров. 

Тот, кто храпел на совещании, — в списке? 
Значит, совещание было плохо организовано. 
Тот, кто стоит на перроне, — не в списке? 
Значит, он не доказал свою необходимость. 

Милиционер спрашивает: «Бомжуем?» 
А вы отвечаете: «Да» — и это позор для коллектива! 

Требую: 
1. Немедленно установить чёткую ответственность за составление списков. 
2. Исключить лицемерие вроде «должен быть». 
3. Внедрить практический критерий: кто работает — тот и едет. 

Безделье под видом «ожидания» — вредительство. 
Романтика перрона — мелкобуржуазное отклонение. 

Пусть каждый знает: 
В Советском государстве нет места тем, кто ждёт, пока его впишут. 
Есть место только тем, кого вписывает партия — за конкретные дела.