Пророк Свободы. Глава 3. Михайловское

 ГЛАВА 3. МИХАЙЛОВСКОЕ

Псковская даль. Леса и долы.
Тригорский парк и тихий шум.
И под надзором, невесёлый,
Поэт, объятый роем дум.

Михайловское! Край изгнанья,
Но и приют родной земли.
Сюда в дни горького страданья
Его дороги привели.

В семье — надзор и отчужденье,
Отец строптивому не рад.
Но дарит сердцу утешенье
Другой, родной и тёплый взгляд.

Арина, нянюшка родная,
Хранитель сказочных веков!
Она, тоску его смиряя,
Плела узор из добрых слов.

«Ах, няня, выпьем! Где же кружка?
Порадуй сказкою меня».
И пряжу тонкую старушка
Прядёт, усевшись у огня.

За сказкой сказка, слог за слогом
Стихи ложатся на листы.
Ведомый пушкинским прологом,
Мир оживает чистоты.

Здесь время длится, словно в дрёме,
«Онегин» здесь вдыхает свет.
И, подчиняясь аксиоме,
Татьяна шлёт ему привет.

Под сводом старенькой светлицы,
За шатким письменным столом,
Романа новые страницы
Он пишет острым грифелём.

Но что душе милей, дороже
Усадьбы тихой и простой?
Звонок! И сани у прихожей!
То Пущин, друг сердечный твой!

«Мой первый друг, мой друг бесценный!»
Объятья, слёзы, долгий взгляд.
Союз их, вечный и нетленный,
Сильнее всех земных преград.

Они сидели до рассвета,
Вино лилось, бежал рассказ.
И в душу русского поэта
Проник предчувствий скорбных час.

«В столице — тайные союзы.
Тиран не вечен, близок срок!»
Но эти дерзостные узы
Судьба сплетала в злой урок.

И вот зима. Декабрьский холод.
Приходит весть чернее тьмы.
Мятеж подавлен. Гнев и голод.
И приговор для всей страны.

Каховский, Пестель и Рылеев —
Их жизнь оборвана петлёй.
И, от жестокости немея,
Россия плачет над судьбой.

А Пушкин? В скорби одинокий
Он слёзы лил в ночной тиши.
Писал пророческие строки
Из глубины своей души.

«Я с вами был бы, если б силы
Позволили там быть, друзья!» —
Шептал он, глядя на могилы,
В глуши дыханье затая.

И в эти дни, как откровенье,
«Пророка» родилась строка —
Псалом высокого горенья,
Что будет жечь сердца века.

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли!» —
Звучит как клятва, как набат.
Чтоб, обходя моря и земли,
Будить уснувший, рабский взгляд.

А «Годунов» в то время зреет —
Трагедия о царской лжи.
Там русский бунт огнём алеет,
Вдоль исторической межи.

Михайловское... Снег и ветер.
Но здесь, вдали от суеты,
Поэт поднялся чист и светел
До главной в жизни высоты.