Проклятие трехликого

За окнами высокого административного этажа, откуда видны лишь верхушки дымящих труб, да, сверкающие вдали, покрытые инеем железнодорожные пути, раскинулся Уральский Металлургический Комбинат - гигант, выкованный из стали и человеческих судеб. Здесь, в этом индустриальном царстве, где воздух наполнен запахом расплавленного металла и сажи, существует особый вид хищника. Он не держит в руках тяжелых слесарных ключей и не стоит у плавильной печи, с обезображенным отблесками агонии домны лицом.

Его оружие — слово.

Его среда обитания — коридоры управления.

Его сущность — это бесконечная, патологическая жажда высот, которая превращает его в существо, лишенное собственного позвоночника.

Этот человек, словно аморфная масса, способная принимать любую форму, течет через лабиринты заводской иерархии. Его цель — кабинет на вершине пирамиды, помещение с плотными шторами, надежно скрывающими панораму серых уральских дней и бесконечных цехов. Путь к этому кабинету лежит через преодоление не физических, а моральных преград, и он преодолевает их с пугающим искусством.

Перед теми, кто восседает на вершине, он демонстрирует чудеса трансформации. Входя в приемную Директора, он словно растворяется в пространстве, становясь невидимым для строгих секретарей, но необходимым для начальника. Он исчезает, сливаясь с узором дорогого паркета, оставляя от себя лишь подобострастный шелест костюмной ткани, как отзвук ритуального поклонения перед восточным тираном. В присутствии власти его голос претерпевает метаморфозу: твердые интонации сменяются мягкой, липкой вязкостью, похожей на остывший шлак или патоку. Сладкая лесть течет из него рекой, заливая берега тщеславия сильных. В такие моменты он полностью отбрасывает человеческое достоинство, готовый, если бы это потребовалось, лизать грязь с подошвы начищенных до блеска ботинок, лишь бы почувствовать на себе тепло случайного взгляда сверху. Этот взгляд для него — кислород, это энергия, необходимая для его паразитического существования.
Парадокс его природы заключается в том, что эта бесхребетность окружена невидимой броней. Выведите его из «святая святых», спустите на пару этажей ниже, поставьте лицом к лицу с его ровнями — теми, с кем он вчера делил дешевые сигареты в курилке у разгрузочного перрона — и вы увидите совершенно иное создание. Здесь он не сгибается. Здесь его спина выпрямляется, а в глазах загорается холодный, расчетливый огонь. Здесь он прячет за пазухой камень, улыбаясь при встрече широкой, мертвой улыбкой, не касающейся глаз.

Интриги — это его кровь, воздух, которым он дышит в густой атмосфере заводского цеха управления. Он плетет их с мастерством паука, незаметный в темном углу складской документации. Он развешивает тонкие, почти невидимые нити сплетен и доносов, на которых потом, словно мухи в паутине, висят безгласно трепещущие репутации и карьеры ни о чем не подозревающих коллег. Повседневный заводской быт, шестеренки интеллектуального труда, становятся для него полем битвы, где не место честному поединку. Пожимая вашу руку крепким рукопожатием, он уже мысленно проверяет, насколько надежно стоит ваша нога на маслянистом фундаменте заводской политики. Он всегда готов толкнуть ближнего, но только тогда, когда никто не видит. Его толчок всегда сопровождается громким смехом над удачной шуткой или злой, едкой насмешкой, которая бьет точно под дых. Ибо именно в этом хаосе звуков и эмоций он чувствует себя хозяином положения.

А спустившись еще на пару этажей ниже, где вотчина рядовых, где жужжание дешевых кофеварок, и стук пишущих машинок сливается в единый монотонный гул, он распрямляется во весь рост, чувствуя себя настоящим колоссом. Здесь он не играет в интриги, ведь ему это уже не нужно — и он просто гадит. Небрежно бросая пару язвительных фраз, он пачкает чужую работу грязью своего пренебрежения. И смотрит на тех, кто ниже, как на назойливых комаров, мешающих насладиться видом разрушения, отмахиваясь от них выговорами и мелкой пакостью.

Весь этот заводской механизм, эти тысячи людей, скованные цепью производства, — не более, чем ресурс, материал, из которого он строит свой пьедестал. Он не слышит стука молотов в прокатном цехе, для него это лишь фоновый шум, заглушающий голос совести. Взаимодействуя с рабочими, он становится едким. Не роняя и лишнего слова, он ставит подпись под документом, означающим увольнение, штраф или лишение премии. Его лицо в этот момент не выражает ничего, кроме скучающей сытости хищника, которого лишь раздражает необходимость наступать на муравьев, пока он не дополз до Олимпа.

Особенно ярко эта природа раскрывается в моменты кризисов на комбинате. Когда синим пламенем горят контракты, и изношенное оборудование ставит под угрозу месячные планы. Поначалу, он укрывается за спинами более ответственных инженеров, но готов первым выйти с докладом о спасении ситуации. Он крадет чужие идеи, оформляя их в блестящие отчеты. Он — тень, что удлиняется по мере того, как остывают страсти.

В конце рабочего дня, когда заводской гудок отзывается эхом в уральских горах, и люди, уставшие, потные, покидают проходные, спеша к теплым домам, наш герой остается в своем кабинете еще на полчаса. Он сидит в полумраке, глядя на огни цехов внизу, и в его взгляде читается не сочувствие к тем, кто там, в огне и пыли, а холодный расчет: скольких еще, из «этих», он сможет использовать завтра, чтобы подняться на ступень выше. Его жажда высот ненасытна, как доменная печь, и абсолютно безразлична к качеству топлива.

Он будет продолжать течь, изгибаться и растворяться, пока не займет место, за плотными шторами, откуда открывается вид на весь мир, который он так же продолжит бесцеремонно использовать. Он — часть конструкции, из которой сделан этот завод, но часть эта — ржавая, и разваливается под тяжестью собственных амбиций.
В этом бесконечном цикле унижения перед сильными и топтания слабых, заключена его трагедия.

И его проклятие.