рассказ Идол черновик

Николасу Мадуро Моросу — венесуэльскому государственному и политическому деятелю,  президенту Боливарианской Республики Венесуэла с 19 апреля 2013 года посвящается.

ЧЕРНОВИК. Не хватает тут развития сюжета и МАРКСИЗМА с ЛЕНИНИЗМОМ. Добавлю потом.

Глава I: Золотой телец 

Ветер гулял по пустынным улицам, завывая в разбитых витринах магазинов, где когда;то горели неоновые огни. Теперь они походили на пустые глазницы. Город, некогда полный жизни, замер в ожидании. Но не ожидании весны или чуда — а следующего удара, следующей вести с полей, где шла Великая Охота.  В центре, на площади Искупления, стояла статуя. Не героя и не святого — а массивного, отлитого из темной бронзы тельца. Его рога упирались в свинцовое небо, а пустые глазницы смотрели на руины собора по соседству. К подножию кто-то принес жертву — не цветы, а связку обесцененных банкнот, уже разрываемых ветром.
Золотой телец. Ему не молились в храмах. Ему поклонялись в тишине кабинетов, в грохоте машин, в ледяном блеске цифр на экранах. Он был богом, чье имя знали все, но произносили шепотом: Прибыль. Рост. Владычество. И как всякому богу, ему требовались жертвы. 

— Смотри, — хрипло проговорил старик, сидевший на ступенях разрушенного фонтана. Он указывал дрожащим пальцем на статую.
— Видишь? Он сжирает всё. Сперва совесть. Потом — память. Потом — саму землю из под ног. 
Молодой человек в потертом плаще, Леон, молча смотрел на тельца. Он помнил, как ребенком приходил сюда на праздники. Тогда на площади пели, смеялись, продавали горячие каштаны. Теперь лишь ветер и тишина, нарушаемая далекими взрывами. 

— А что было вместо него? — спросил Леон, не отрывая взгляда от бронзовых ребер чудовища. 
— Были другие боги. Бог чести. Бог милосердия. Бог дома и очага.
— Старик горько усмехнулся.
— Но они тихие. А этот… он ревет так, что заглушает всё. Кто услышит шепот души, когда вокруг грохочут биржи и пушки?  Поклонение тельцу было незаметным, как ржавчина. Оно начиналось с малого: с мысли, что счастье можно взвесить на весах, что мир — это гигантский рынок, а люди на нем — либо товар, либо покупатели. Оно вело к великому разделению: стены росли не только между королевствами, но и между этажами одного дома. Те, кто приносил тельцу самые жирные жертвы — ресурсы, души, целые народы — возносились на вершины стеклянных зиккуратов. Те, у кого не было даров, проваливались в подземелья, в трущобы, в пыль. И все это считалось естественным. Неизбежным. Законом рынка.  Но у каждого закона есть цена. И когда весь мир стал одной гигантской, душной зАлой торга, удар в одном углу отзывался дрожью во всех остальных.
Раньше, в старые времена, когда королевства были разобщены лесами и морями, пожар в одном мог долго не касаться другого. Теперь же мир стал единым, тесным и хрупким, как переполненная лодка. Любая трещина — и вода хлынет ко всем.
Любая искра — и пламя пробежит по всем парусам. Повышение энтропии — великий беспорядок, хаос — уже не было локальной бедой. Оно становилось приговором для всех. 


Глава II: Новые крестовые походы 

Леон нашел работу у информаторов. Он собирал слухи, обрывки разговоров в портовых кабаках, где пахло дешевым ромом и страхом. Здесь, в полумраке, еще можно было услышать правду — горькую, как полынь.  Однажды вечером к его столику подсел моряк с лицом, изборожденным шрамами и солью.  — Опять горят нефтяные поля на Востоке, — без предисловий выдохнул моряк, заказывая крепкий напиток. — Говорят, «Армия Света» очищает земли от скверны. От скверны торговли зельями, понимаешь?  Леон кивнул. Он слышал эту песню. «Священная нефть» — так теперь называли черное золото. Под предлогом искоренения древнего зла — торговли опиумными снадобьями — могущественные коалиции отправляли свои железные птицы и бронированных воинов туда, где земля источала богатство. Совсем как в старые хроники, где рыцари под знаком креста шли отнимать у неверных богатства Иерусалима. Лозунги сменились, но жадный блеск в глазах у предводителей остался тем же. Телец требовал новой жертвы, и ее приносили, облив кровью и лицемерием.
 — Я был там, — понизил голос моряк, и его глаза стали пустыми, как у того бронзового идола на площади.
— Видел, как они «очищают» деревни. Находят мешок с порошком — и всё, приговор целому поселению. А потом… потом приходят другие, в чистых мундирах, с картами и договорами. И начинают качать. Качать нефть. Телец сыт, а люди… люди просто исчезают, как пыль.  Это была новая охота на ведьм. Раньше, чтобы отнять плодородный надел у соседа, достаточно было обвинить его жену в сношениях с дьяволом. Теперь, чтобы получить контроль над землей, где прячутся подземные реки нефти, нужно было обвинить целый народ в грехе торговли зельями. Ярлык «наркодержава» был клеймом, оправдывающим любое вторжение. Суды были скорыми, приговоры — предрешены. Истина была не нужна. Нужен был лишь предлог для жертвоприношения.
 
Глава III:

Падение новых Константинополей  Леону поручили доставить пакет в Узел — так называли квартал, где жили те, кто еще помнил старые карты и глобусы. Там, в квартире, заваленной книгами и пожелтевшими свитками, жил бывший профессор истории, Аларик. 
— Садись, мальчик, — сказал Аларик, разглядывая Леона умными, усталыми глазами. — Вижу, ты уже начал видеть узор за хаосом. Это болезненно, да? 
— Я вижу, как всё рушится, — признался Леон.
— Но не понимаю, где корень. В жадности? В страхе? 
— В поклонении, — поправил его Аларик. — В поклонении идолу, который обещает безопасность через обладание. Помнишь Константинополь? Великий город, мост между мирами. Он пал не потому, что был слаб. Он пал потому, что был богат. Его хотели все. Контроль над его торговыми путями сулил власть над половиной известного мира.
— Профессор подошел к окну, за которым тускло светились огни города.
— Теперь взгляни. Нефтяные королевства — это новые Константинополи. Их дворцы — из стекла и стали, их сокровища — в черных глубинах. И они так же желанны, так же уязвимы. Их правители — не султаны или императоры, а шейхи и олигархи, но мишени на их спинах те же. Телец требует постоянной дани, и тот, кто контролирует жертвенник, сам становится жертвой в чужой игре.  Мир стал системой, продолжил Аларик, замкнутой и душной. В Средневековье чума могла опустошить Европу, но племена в глубинах Африки или Америк жили своей жизнью. Теперь же вирус — будь то настоящая болезнь, финансовый крах или взрыв ненависти — за недели облетал планету. Не было больше далеких, безопасных гаваней. Корабль человечества был один, и он давал течь. А пассажиры, вместо того чтобы вместе вычерпывать воду, делили последние сухари и выясняли, чей идол сильнее. 
— Мы создали бога по своему образу, — прошептал Аларик.
— Бога;потребителя. И он пожирает нас изнутри. К чему это ведет? К великой хрупкости. К миру, где один неверный шаг, одна искра в пороховом погребе — и взлетит на воздух всё. Энтропия побеждает. Порядок рассыпается в пыль. И грохот этого падения заглушает всё.  В комнате повисла тяжелая тира. Леон смотрел на карту мира, висевшую на стене. Она была вся испещрена красными стрелами, зонами конфликтов, похожими на кровоточащие язвы. 
— И что же делать? — наконец спросил он, и в его голосе была не только безнадега, но и искра чего;то иного. Вызова? Надежды?
— Чему поклоняться вместо него? Если этот телец ведет в пропасть…  Аларик медленно повернулся. В его взгляде была бездна печали, но и тлеющий уголек надежды. 
— Вопрос на миллион, мальчик. На что поменять бога, который обещает всё и забирает душу? — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, тяжелым, как свинец.
— Ответа у меня нет. Возможно, его нет ни у кого. Или он настолько прост, что мы проходим мимо, ослепленные блеском золота. Возможно, поклоняться нужно не чему;то внешнему, а чему;то внутри. Чему;то, что не купишь и не продашь. Но чтобы это увидеть… нужно сначала отвести взгляд от тельца. А это — самое трудное. И самое опасное. 

Леон вышел на улицу. Ночь опустилась на город, холодная и беззвездная. Где-то далеко, на востоке, зарево пожаров окрашивало горизонт в багровые тона. Новый Константинополь горит, — подумал он. И пламя этого пожара рано или поздно лизнет стены и его родного города. 
Он посмотрел на площадь.
К подножию Золотого тельца приполз новый жертвователь — нищий, дрожащий от холода. Он положил к бронзовым копытам свою последнюю монету, умоляя о чуде, о спасении.  Телец молчал. Он всегда молчал. Он только брал.

Драма нагнеталась незаметно, сжимая города в невидимые тисках. Она была в каждом вздохе "хочу" , в каждом алчном взгляде, в каждой искре далекого пожара, который мог в любой момент стать общим, но все думали "Это не у меня горит".
Мир, опутанный паутиной зависимости от своего идола, затаил дыхание в ожидании глобальных перемен
А вопрос — страшный и неизбежный — висел в воздухе:  На что его поменять и как ?